Писатель: Назад в СССР (СИ)

Это не я так думаю, так написано в примечаниях к сценарию. Тут надо будет произносить слова от всего сердца. Короче — хошь не хошь, а придется мне полюбить Румянцеву всей широкой матросской душой.
Сеновал вовсе не означал, что сцена должна быть романтической. Скорее — наоборот. Белые загнали Желтова в угол. Он отправился навестить свою любовь, оставив отряд у партизан, вот и угодил в ловушку. Прямиком после объяснения в любви чекист должен вступить в неравный бой, но сам бой будет сниматься на натуре, летом, а сейчас — только разговор с барышней. Я тяжело вздохнул. Уж лучше бы — бой.
Пришла загримированная и одетая для эпизода Трегубова. На ней было скромное серое платье и яркая шаль, на ногах — белые сапожки со шнуровкой. Прическа растрепана. В глазах испуг. Сразу видно, она уже в роли. А я?
На площадке появился режиссер. Долго бродил между камерой и дощатой выгородкой, изображающей стену сарая. Сквозь щели в досках сочился свет, напоминающий дневной. На самом деле — там стояли специальные лампы. Перед стеной была навалено сено, на котором нам с партнершей предстояло лежать. Да, по сценарию, объяснение в любви происходит в положении лежа. При этом, я должен держать в руках маузер и зорко вглядываться в щель, на предмет выискивания врагов. Дурацкая сцена, если честно.
— Так, начинаем, — проговорил Григорий Фомич. — Сначала — репетиция… Актеры — на позицию…
Это означало, что мы с Настей должны лечь на сено. Она проделала это легко, играючи, а я — с минуту потоптался, прежде, чем неловко завалиться на бок.
— Объясняю задачу, — снова заговорил режиссер. — Вы в смертельной опасности. Не место и не время для разговоров о любви, но Желтов понимает, что у него другого времени может и не быть… Конечно, гибели Румянцевой он не допустит, просто сдастся белобандитам, но ему нужно буквально несколько минут. Основная нагрузка в эпизоде ложится на вас, Краснов…
Он пронизал меня своим взглядом, и я понял, что никакой любви и романтики я сейчас из себя не выдам.
— Да, я понимаю, товарищ режиссер, — пробурчал я.
— Ну, если понимаете, тогда начинаем, — откликнулся тот. — Так, тишина на площадке!.. Начали!
Я вздохнул, вынул из кобуры маузер, прищурившись, посмотрел в щель. У меня сразу заслезились глаза, я сморгнул и заговорил:
— Екатерина Аристарховна… Я знаю, что для вас я — враг… Но ведь и вы для меня… невеста врага… Не только моего врага, а врага всего трудового народа! Он кто? Он кровопийца, мироед… Это он выдал белым семьи своих бывших рабочих, что ушли в партизаны… Вы его не можете любить…
— А кого я, по-вашему, могу любить?.. — подала реплику партнерша.
— Настоящего человека, который за народное счастье жизнь отдаст.
— Это вы о себе?..
— Не во мне дело… Я — человек пропащий. Мне отсюда живым не уйти…
— Стоп! — заорал режиссер. — Краснов! Вы переигрываете! Откуда этот дешевый надрыв⁈
От авторов:
Друзья, Никита Киров запустил новый том Волка про охранную фирму в лихие 90-е. На первые 4 тома мощная скидка, самое время начать читать. 1-ый том здесь —  https://author.today/work/291207
  
Глава 24
 
— Повторить? — угрюмо спросил я.
— Да, с самого начала, — ответил он.
Я отвернулся от света, бьющего мне в глаза, который меня немного раздражал, и начал с первой реплики:
— Екатерина Аристарховна… Я знаю, что для вас я враг… Но ведь и вы для меня —невеста врага… Не только моего врага, а врага всего трудового народа. Он кровопийца… мироед… Это он выдал белым семьи своих бывших рабочих, что ушли в партизаны… Вы его не можете любить…
Я чувствовал, что слова идут то вообще по одному, то слепляются в кашу.
— А кого я, по-вашему, могу любить?.. — второй раз произнесла партнерша.
— Настоящего человека, который за народное счастье жизнь отдаст.
— Это вы о себе?..
— Не во мне дело… Я — человек пропащий… Мне отсюда живым не уйти…
Я аккуратно вздохнул, но на этот раз Мякин меня не перебил, и я продолжал:
 
— И все-таки я хочу, чтобы вы знали, Екатерина Аристарховна, в моем сердце есть место лишь для двоих — для Революции и для вас…
— А я люблю только своего жениха, господин матрос.
— А где же он? Почему не пришел за вами, чтобы вас спасти?.. и прошу вас, не надо называть меня господином.
— Он занят, — она развела руками.
— Он трус и подонок… Он знает, что победа будет за нами, и даже сейчас прячется…
Нет, на это уже просто не было сил.
— Стоп! — не выдержал режиссер. — Перерыв!
Я поднялся с сена, помог встать Насте. Григорий Фомич подошел к нам. Лицо его было недовольным.
— Что-то не то, — пробурчал он. — Я вижу, вы стараетесь, Краснов, но все равно какая-то ерунда получается…
— Все дело в тексте, Григорий Фомич, — сказал я. — Ну не может революционный матрос, чекист произносить такую чепуху…
— Вы думаете?
— Конечно! Он же не офицерик, начитавшийся Тургенева… Здесь нужны слова попроще.
— Да, вы правы, — кивнул Мякин. — Надо срочно вызвать этого халтурщика-сценариста… Я не буду снимать эту, извините, хреновину.
— А зачем вам сценарист, Григорий Фомич? — удивилась Трегубова. — Когда перед вами стоит живой писатель!
— А ведь точно, Краснов, ты же писатель! — обрадовался режиссер, снова переходя на «ты». — Вот сядь прямо сейчас и перепиши свои собственные реплики. Ну вот как ты их чувствуешь!
— Хорошо, я попробую… — сказал я.
— А что, это интересный эксперимент. Сысоев! — заорал Мякин. — Давай сюда!
Подскочил круглый как Колобок, и не менее подвижный помощник режиссера.
— Слушаю, Григорий Фомич!
— Дай парню ручку и бумагу, и принеси чаю ему. И мне тоже, — скомандовал тот. — И вот что, гони всех с площадки. Чтоб тихо было! Как в читальном зале!
Помреж кинулся исполнять. Сначала он вытурил со съемочной площадки всех, кроме нас троих, потом приволок мне стопку бумаги и несколько ручек, как будто я собирался писать восемь часов подряд. Сам Мякин уступил мне свое кресло, рядом со столиком, где лежал сценарий, альбом с раскадровкой и стоял мегафон, в просторечии именуемый «матюгальником».
Я уселся в удобное начальственное кресло, взял альбом, потому что у него была твердая обложка, положил его на колени, а сверху — лист бумаги. Задумался. А в самом деле, как революционный, не слишком образованный матрос мог бы признаваться в любви дворянке?
Я посмотрел на Настю, которую режиссер, выходит, специально оставил в поле моего зрения, чтобы я вдохновлялся. Сысоев принес чаю, я отхлебнул, почесал кончиком ручки нос и начал писать. На то, чтобы сочинить новые реплики матроса Желтова, у меня ушло около получаса. Я не только написал их заново, но и проговорил их вслух, чтобы прочувствовать эмоциональную глубину и темпоритм каждой фразы — проще говоря, как они будут ложиться на язык. Закончив, я протянул исписанные листки Мякину, тот пробежал их глазами, хмыкнул и сказал:
— Так, ребята, давайте порепетируем, покуда мы одни, а всю остальную братию позовем, когда будем снимать.
Мы с Трегубовой заняли исходную позицию.
— Начали! — скомандовал режиссер.
Пока я сочинял новые реплики для своего персонажа, то успел прочувствовать каждое слово, поэтому на этот раз произносить их было легко. Тем более, что теперь я не чувствовал их фальшивыми.
— Эх, барышня, — заговорил чекист моими устами. — Все бы вам на шелках нежиться… барскую лень тешить… Пошли б со мною, нюхнули б настоящей жизни. Ильич ведет нас к победе всех трудящихся, к светлой жизни. Вы, в своих Парижах, такой и не видывали… Зачем вам враг трудового народа? Он кровосос, мироед… баб, детишек, стариков на муку белякам выдал! За это он поплатится… Красный меч Революции его покарает…
— А кого, по-вашему, я должна любить? — подыграла мне Настя.
— Бойца Революции, чистого сердцем…
— Это вы о себе?