Еще одна станция
– Это что-то новенькое, – замечает Огаст, сидя на корточках за тележкой с грязной посудой, – единственном месте в «Билли», где уровень связи на ее телефоне больше одного столбика. Лицо у нее в пяти сантиметрах от чьего-то недоеденного денверского омлета. Жизнь в Нью-Йорке очень роскошная. – Что он сделал на этот раз?
– Велел секретарше сбрасывать мои звонки.
– Она тебе так сказала?
– Ну, – говорит она, – ей не обязательно об этом сообщать. Я сама это вижу.
Огаст надкусывает внутреннюю сторону щеки.
– Что ж. Он дерьмо.
– Да, – соглашается мама. Огаст слышит, как она возится с пятью замками на двери, заходя домой после работы. – Ну ладно, как прошел твой первый учебный день?
– Как всегда. Кучка людей, которые уже друг друга знают, и я, словно человек из массовки в фильме про колледж.
– Ну, они все, наверно, говнюки.
– Наверно.
Огаст представляет, как мама пожимает плечами.
– Помнишь, как ты украла диск со «Скажи что-нибудь» у наших соседей? – спрашивает она.
Огаст невольно смеется.
– Ты так на меня рассердилась.
– И ты сделала копию. Тебе было семь лет, а ты догадалась, как спиратить фильм. Сколько раз я ловила тебя за его просмотром посреди ночи?
– Где-то миллион.
– Ты всегда ревела навзрыд от той песни Питера Гэбриела. У тебя чуткое сердце, дочка. Раньше я переживала, что тебе сделают больно. Но ты меня удивила. Ты выросла из этого. Ты как я – тебе никто не нужен. Не забывай это.
– Да. – На почти позорную секунду мысли Огаст возвращаются к метро и девушке в кожаной куртке. Она сглатывает. – Да, ты права. Все будет хорошо.
Она отводит телефон от лица, чтобы проверить время.
Черт. Перерыв почти закончился.
Ей повезло, что она вообще нашла работу, но не повезло с тем, чтобы хорошо с ней справляться. Она, наверно, была слишком убедительной, когда менеджер Люси позвонила по ее липовому номеру за рекомендациями и попала на одноразовый телефон Огаст. Результат – сразу на работу, никакого обучения, узнавать все по ходу.
– А бекон? – спрашивает мужчина за девятнадцатым столом, когда Огаст ставит перед ним тарелку. Он один из постоянных посетителей, на которых указал Уинфилд в ее первый день, – пожарник на пенсии, который заходит сюда на завтрак каждый день последние двадцать лет. По крайней мере, его хорошего отношения к «Билли» хватит для того, чтобы не обращать внимания на ужасное обслуживание.
– Черт, простите. – Огаст съеживается. – Простите, что сказала «черт».
– Ты забыла это, – говорит голос позади нее с сильным чешским акцентом. Откуда ни возьмись, появляется Люси с беконом и тащит Огаст за руку к кухне.
– Спасибо, – говорит Огаст, морщась от впивающихся в локоть ногтей. – Как ты узнала?
– Я все знаю, – говорит Люси с болтающимся под тусклым освещением ярко-красным конским хвостом. Она отпускает Огаст у бара и возвращается к своему жареному сэндвичу с яйцом и составлению графика на следующую неделю. – Ты должна это помнить.
– Прости, – говорит Огаст. – Ты спасительница. Моя спасительница бекона.
Люси корчит такое лицо, что со своей жидкой подводкой становится похожей на хищную птицу.
– Тебе нравится шутить. А мне нет.
– Извини.
– Извинения мне тоже не нравятся.
Огаст проглатывает еще одно «извини» и поворачивается к кассе, пытаясь вспомнить, как сделать срочный заказ. Она точно забыла оладьи для семнадцатого стола и…
– Джерри! – кричит Люси через кухонное окно. – Картофельные оладьи, быстрее!
– Пошла на хрен, Люси!
Она кричит в ответ что-то на чешском.
– Ты же знаешь, что я не знаю, что это значит!
– Сзади, – предупреждает Уинфилд, проходя мимо с занятыми руками: в левой – черника, в правой – ореховое мороженое. Он наклоняет голову в сторону кухни, размахивая косичками, и говорит: – Она назвала тебя уродливым членом, Джерри.
Джерри, старейший фритюрье в мире, хохочет и кидает на гриль картофельные оладьи. Люси, как узнала Огаст, обладает зрением сверхчеловека и привычкой следить за работой своих подчиненных за кассой с другой стороны барной стойки. Это бы раздражало, если бы она не спасла задницу Огаст дважды за пять минут.
– Ты всегда забываешь, – говорит она, щелкая акриловыми ногтями по клавишам. – Ты ела?
Огаст вспоминает последние шесть часов своей смены. Опрокинула ли она на себя полтарелки блинов? Да. Съела ли она что-то?
– Эм… нет.
– Вот поэтому ты и забываешь. Ты не ешь. – Она хмуро смотрит на Огаст, как огорченная мать, хотя ей не может быть больше двадцати девяти лет.
– Джерри! – кричит Люси.
– Что?
– «Специальный Су»!
– Я тебе уже делал!
– Для Огаст!
– Кого?
– Новенькой!
– А, – говорит он и разбивает на гриль два яйца. – Ладно. – Огаст крутит край фартука между пальцами, глотая «спасибо» до того, как Люси ее придушит.
– Что такое «Специальный Су»?
– Доверься мне, – нетерпеливо говорит Люси. – Ты сможешь выйти на двойную смену в пятницу?
«Специальный Су», как оказалось, – блюдо не из меню: бекон, кленовый сироп, острый соус и жидковатое поджаренное яйцо между двумя ломтиками техасского тоста. И может, дело в Джерри, с его моржовыми усами, намекающими на непостижимую мудрость, и бруклинским акцентом, подтверждающим семь десятилетий сверки внутренних часов со светом над Атлантическим океаном, или в Люси, первом человеке на этой работе, который запомнил имя Огаст и стал заботиться о том, жива она или мертва, или из-за того, что «Билли» – это волшебство, – но это лучший сэндвич, который Огаст ела в своей жизни.
Время почти час ночи, когда Огаст заканчивает смену и направляется домой по многолюдным и живым улицам, освещенным мутным оранжево-коричневым светом. Она обменивает мятый доллар из своих чаевых на апельсин в магазинчике на углу – она уверена, что в последнее время ускоренно движется к цинге.
Она впивается ногтями в кожуру и начинает ее снимать, пока ее мозг услужливо предоставляет информацию: взрослым людям требуется от шестидесяти пяти до девяноста миллиграммов витамина С в день. В одном апельсине содержится пятьдесят один миллиграмм. Не совсем предотвращение цинги, но начало положено.
Она думает об утренней лекции и попытках найти дешевый письменный стол, о том, какой может быть история жизни Люси. О симпатичной девушке из вчерашнего поезда «Кью». Опять. На Огаст сегодня тот красный шарф, тепло и мягко завязанный вокруг ее шеи, как обещание.