Династическая политика императора Константина Великого
Внимание исследователей в этот период обращено и к женщинам императорских фамилий – в частности, женщинам семьи Константина. Знаковой и даже образцовой монографией в этом смысле является монография Я. В. Древерса о матери Константина, Елене [129]. Вопрос о положении женщин семьи Константина внутри династических конструкций, их титулов и функций затрагивается в работе Г. Холума [130] и в статье Б. Блекманна [131]. Второй исследователь предлагает в качестве вероятной цели династической политики Константина установление правящей «гексархии» в составе трех сыновей и двух племянников, один из которых – Ганнибалиан-мл. – носил титул «царя царей» и был женат на отмеченной титулом августы дочери Константина. Таким образом, подвергается сомнению существующее положение о том, что Константин, распределив титулы и сферы влияния в 335 году, поставил точку в своей династической политике и сформировал тетрархиальную коллегию.
Особого внимания, на наш взгляд, заслуживает малозаметная работа – диссертация Э. Д. Уилсона (Университет Британской Колумбии) «Исследование о жизни сыновей Константина» (1977), в которой, пожалуй, впервые четко сформулирована проблема династической политики Константина Великого. Исследователь видит ее как попытку с помощью кровнородственного элемента установить стабильную власть, невозможную ни при господстве военщины (как то было в III веке), ни при искусственных построениях Диоклетиана [132].
Отечественная историография уделяет скудное внимание династической политике Константина Великого. В научно-популярной работе А. Каждана «От Христа к Константину» отношения внутри семьи Константина вновь используются для критики императора с морально-этических позиций [133]. Личность и деятельность Константина привлекает внимание исследователей ранней Византии З. В. Удальцовой и Г. Л. Курбатова: в императоре они видят основателя христианской монархии [134], однако вопросы организации династии и механизма передачи власти не поднимаются. Та же ситуация наблюдается и в очерке В. Д. Нероновой о поздней Римской империи в обобщающей работе «История Древнего мира» (1989), где Константин рассматривается как завершитель начатого Диоклетианом процесса установления неограниченной монархии [135].
Таким образом, третий этап характеризуется попыткой сформулировать саму проблему династической политики, однако попытка эта не была завершена. Под собственно династической политикой понимается либо отношение Константина к своим родственникам (что обуславливает просопографические исследования), либо принципы наследования власти, сформулированные Константином (что приводит исследователей к стремлению поставить Константина в зависимое от тетрархиальной модели положение). Вместе с тем – во многом благодаря работам о женщинах семьи Константина – ставится вопрос о положении в династических конструкциях тех членов императорской семьи, которые не входили непосредственно во властную вертикаль. Все это приводит к мысли о том, что понятие «династия» можно расширить до пределов состава семьи Константина в целом.
Новейший, т. е. четвертый, этап в изучении жизни и деятельности Константина (начиная с 2000-х гг.) характеризуется появлением обобщающих работ о жизни и правлении императора. Заслуживают внимания монографии Ч. М. Одала («Константин и христианская империя», первое издание – 2004 г., второе – 2010 г. [136]), Р. Ван Дама («Революция Константина Великого», 2007 г. [137]), Д. Поттера («Император Константин», 2013 г. [138]) и Т. Д. Барнса («Константин: династия, религия и власть в поздней Римской империи», 2011 г. [139]). Знаковым явлением представляются коллективные работы, обобщающие труды многих ученых: «Кембриджский справочник по эпохе Константина Великого» под редакцией Н. Ленски (2006) [140] и большая энциклопедия «Константин I» (2013), в которой содержится специальный раздел «Семья и династическая политика Константина Великого», написанный Й. Винандом [141].
Ч. М. Одал, признавая династическую политику как один из векторов деятельности Константина, соглашается [142] с уже высказанной ранее точкой зрения о том, что конечной целью династической политики Константина было создание тетрархии, основанной на кровнородственном элементе. Однако само провозглашение четырех цезарей к 335 году еще не являлось доказательством формирования Константином тетрархиальной коллегии, так как последняя должна была состоять из двух пар – августов и цезарей. Вопрос о том, кто должен был занять положение августов, исследователями оставлялся нерешенным – вплоть до появления статьи Д. Бёрджесса «Лето крови» (2008), посвященной разделу власти после смерти Константина в мае 337 года. По мнению исследователя, по ситуации на 330-е гг. Константин планировал формирование тетрархии, позиция августов внутри которой предназначалась его старшим сыновьям – Константину-ст. и Констанцию. Любопытна мысль о том, что все три сына, по мнению Бёрджесса, выказали враждебность по отношению к четвертому участнику этой якобы планируемой тетрархии – племяннику Константина Далмацию [143]. Все эти соображения исследователь подкрепляет нумизматическими данными [144]: старшие сыновья часто появляются на золотых монетах; находящиеся же на контролируемых ими территориях (по разделу 335 года) монетные дворы не выпускают золотые монеты в честь Далмация. Подобный вывод ставит Константина в зависимое положение от модели, созданной Диоклетианом, а также указывает на политическую слабость, коль скоро сыновья в последние два года его жизни публично отвергали его династические планы. Что касается второго вывода, то сам же Д. Бёрджесс, по меткому замечанию Д. Вудса [145] («Нумизматические доказательства и наследование Константина I», 2011), признает слабое место своей гипотезы [146]: плохая сохранность монет с изображением Далмация может быть связана также с тем, что после смерти он был предан «проклятию памяти». Разумно и другое возражение Д. Вудса [147]: золотые чеканки в честь старших сыновей могут быть связаны с их успехами в военных кампаниях, ведение которых было поручено им отцом.