Семь клинков во мраке
Вдруг мы оказались совсем близко к нему.
Лиетт коснулась губами шрама на моей щеке. Спустилась ниже, поцеловала шрам на шее. И еще ниже, скользнув по шраму на ребрах, горячим дыханием прошла по шраму на животе, легонько задела зубами шрам на бедре. Расстегнула ремень, стянула штаны, коснулась меня языком.
Я закрыла глаза. Я ласкала ее. Она – меня.
И ненадолго мы могли притвориться, что больше ничего нам не нужно.
12
Где-тоПомню, как впервые его встретила. Тогда, давным-давно, все тоже казалось сном.
Как сейчас.
Я была маленькой. И хотела сделаться еще меньше, забившись в угол, съежившись, прижав крошечные коленки к груди и обхватив их ручонками. Когда этого показалось мало, я уткнулась в них головой и зажмурила глаза. Как будто это сделало бы меня незаметной. На меня посмотрят, решат, что я просто вещь, которую зачем-то положили не на свое место и которая здесь, в этом огромном зале, совсем не нужна.
И тогда меня отпустят домой.
Поэтому я зажмурилась. И заставила себя уменьшиться. И прождала, наверное, целую вечность. И открыла глаза.
Я была все там же. В огромном зале, заполненном чужими пустыми кроватями и незнакомыми людьми. Его называли казармой. Я не знала, что это значит, но это был не мой дом. И никто не собирался меня вернуть туда. И я расплакалась.
Не знаю, сколько мне тогда было. Я не помнила, когда последний раз лила слезы. Не знаю ни сколько я ревела, ни как громко. Но потом на мои плечи легли ладони.
Не помню самого человека, хоть и видела его во снах. Высокий он был или низкий, толстый или худой. Только глаза. Широко распахнутые, светлые, полные страха. И дрожащие губы, произносящие слова, которые я едва могла понять.
– Не плачь, – прошипел он. – Не плачь, не плачь. Нельзя плакать. Если будешь плакать, они решат, что это я виноват. Они решат, что…
Честно говоря, я не помню, что он говорил дальше. Я мало что помню.
Кроме мальчика.
– А ну убери от нее руки!
Он возник рядом с мужчиной, на фут ниже ростом, на сотню фунтов меньше весом. Он появился из темноты зала и ладошкой залепил взрослому пощечину.
И мужик отшатнулся. Вскинул руки, словно боялся мальчишки, словно тощие ручки могли рассечь его пополам. Попятился, виновато поскуливая, пока наконец не растворился во мраке.
– Он тебя обидел? – спросил меня мальчик. Тогда голос его был мягче.
Я покачала головой. Мальчик вздохнул.
– Не позволяй нолям так к тебе прикасаться. Им этого нельзя. Нельзя так прикасаться к нам. – Я не подняла голову, но знала, что он мне улыбался. – Не волнуйся, я не сделал ему больно. Мы защищаем нолей – и вообще весь Империум. А взамен они нам служат. Так было всегда. Маги защищают. Должно быть, тебя сюда прислали потому, что ты тоже можешь защищать людей.
Я еле-еле приподняла голову, увидела его ноги. И клинок, слишком большой для него, который волочился по полу. Мальчик поправил ножны, подтянув пояс на тонкой талии.
– Дорасту до него, как говорят, – пояснил он. – Но важно уже начинать упражняться. Выглядит, наверное, глупо, да?
Я, так и не подняв взгляд, смотрела на свои колени и плакала. Мальчик переступил с ноги на ногу, снова поправил меч.
– Тебя не отправят домой. Сколько ни плачь. Я пробовал.
Я ему не поверила. Он просто недостаточно сильно плакал. А я могла еще.
– А ты хочешь… пойти чего-нибудь поесть? Кухни уже закрыты, но для магов их должны открывать.
Я покачала головой.
– Ты же голодна?
Я кивнула.
– Тогда почему не хочешь сходить?
– А что, если придет мама или папа, а меня нет? Я должна ждать их тут, – ответила я сквозь слезы.
– Но они не… – Мальчик умолк, втянул воздух. – Можно, я тогда… подожду тут с тобой? Просто чтобы тебе не было одиноко?
Я помедлила. Потом кивнула. Он сел рядом. И мы вместе принялись ждать.
Еще до того, как я поняла, что никто за мной не придет, я все-таки взглянула на него. Его лицо было спокойным, глаза – ясными. Улыбка, как и меч, казалась слишком большой.
– Как тебя зовут? – спросил он меня.
Я ответила. И спросила его о том же.
И он потянулся к моей руке. И я взяла его ладонь. И не смогла вспомнить ни когда его пальцы превратились в семь черненых клинков, ни когда они пронзили мою кожу, ни сколько крови из меня вытекло. Но когда снова взглянула в его лицо, его рот был полон клыков, глаза стали черными провалами, и он проговорил сквозь алые потоки, стекающие по его подбородку:
– Меня зовут Джинду.
Я проснулась с криком. Вот только еще этого не знала.
Я не чувствовала под собой простыней, вымокших от моего же пота. Не видела льющийся сквозь окна слабый свет луны. И не знала, чей голос рвался наружу из моей глотки.
Голова была по-прежнему полна им. И, проснувшись, я по-прежнему видела перед собой черные провалы его глаз. Ощущала пронзившие кожу семь клинков. Чуяла запах хлещущей крови.
Крик перешел в рык, ладонь сжалась в кулак. Я взбрыкнула, со всей силы ударяя в тени, где он только что был. Он был всюду, куда бы я ни била. По-прежнему улыбаясь ртом, полным крови.
Я ударила еще. Мое запястье поймала ладонь. И второе. Что-то мелькнуло в темноте, отразив свет. И сквозь свои крики я услышала голос.
– Сэл!!!
Я все колотила кулаками, но она не дрогнула. Я все кричала, но она не прекратила звать меня по имени. И лишь когда я ощутила тепло – кроме того, что источало мое охваченное лихорадкой тело, – я наконец смогла сдержаться.
Она сидела на мне верхом, и ее волосы ниспадали спутанными прядями. Глаза даже без очков казались огромными – я даже различила их в темноте. Взяв мои ладони, содрогающиеся с каждым вздохом, она прижала их к своей обнаженной коже.
– Сэл, это я, – произнесла Лиетт. – Это я.
Она повторяла эти слова, пока ее голос не стал шепотом, а тело не налилось тяжестью. Лиетт медленно сползла на постель, одной рукой притянула меня ближе, другой погладила по волосам.
Она не стала спрашивать, что я видела, не стала говорить, что это был всего лишь сон. Она не произнесла ничего, кроме тех двух слов, которые повторяла раз за разом, пока мое дыхание не успокоилось, а тени не перестали блуждать перед глазами. Лиетт держала меня в объятиях, целовала в плечо, утыкалась лбом, пока и ее дыхание наконец не замедлила дрема.
Я закрыла глаза, чтобы последовать ее примеру. Но чувствовала, как с другого конца комнаты на меня взирает пара глаз. Как сквозь кожаную кобуру горит бронза, как скалится пасть. И пусть у него не было языка, я расслышала во мраке голос.