Луна и солнце

Мари-Жозеф еще раз погладила гнедую по шее; ей хотелось снова и снова прикасаться к нежной теплой коже арабской кобылы, ощущая стальные мышцы.
— Лошади месье де Кретьена быстроноги и надежны, — сказала мадам. — Жаль, слишком уж малы для меня!
Она рассмеялась, а потом с недоуменным видом поглядела на Мари-Жозеф и заметила:
— Первый раз вижу, чтобы граф Люсьен одалживал своих лошадей. Прежде за ним такого не водилось, он не давал их даже близким друзьям.
— Это для удобства моего брата, ради его работы во славу его величества, — стала оправдываться Мари-Жозеф. — Но со стороны графа Люсьена было очень любезно разрешить мне поехать на охоту на Заши — просто для моего собственного удовольствия.
— Душенька, что-что, а это вы в полной мере заслужили, ведь вы работали без устали.
— Но я пренебрегала своими обязанностями перед вами и мадемуазель. Пожалуйста, простите меня.
— Пока ваш брат служит королю, он не может обойтись без вашей помощи. Я смирилась с этим. Впрочем, надолго мы вас не отпустим, не забывайте, — сказала мадам. — А мадемуазель просто не в силах обойтись без вашей Оделетт: только сегодня утром они придумали шесть новых причесок, и, полагаю, изобретут еще с десяток, пока мы охотимся.
— Моя сестра Халида — просто чудо, мадам, это воистину так.
— Ваша сестра? — Мадам удивленно подняла брови. — Халида?
— Отныне она моя названая сестра, она свободна, носит свое истинное имя и разделит со мной любые блага и любую милость, которой я только удостоюсь.
Мадам задумалась.
— Великодушное и добродетельное решение. Владеть рабыней вам… не пристало.
— Я лишь недавно осознала это, мадам. Пожалуйста, простите меня, я всего лишь невежественная провинциалка из колоний.
Мадам усмехнулась, но тотчас посерьезнела:
— Впрочем, не уверена, душенька, стоило ли так возвышать ее… Ваша сестра? Не лучше ли было объявить ее вашей служанкой?
— Это невозможно, мадам. Я не могу платить служанке.
Судя по скептическому выражению ее лица, мадам усомнилась в том, что Мари-Жозеф отвечала серьезно. Внезапно ее отвлекли стук копыт и пронзительные детские голоса. Августейшие внуки в третий раз галопом промчались по двору, смеясь и крича воображаемой кавалерии «в атаку!». Отрешенная и невозмутимая, словно арабский шейх, Заши не обращала на сутолоку никакого внимания. Лошадь мадам бросилась в сторону; мадам со смехом принялась ее успокаивать.
— Вот проказники… — Мадам неодобрительно покачала головой. — Они покалечат пони, если будут гонять их по булыжнику. А Берри — слишком уж смелый и дерзкий, как бы не вышло беды…
И тут Мари-Жозеф увидела, что к ним направляется месье в сопровождении Лоррена — справа и Шартра — слева. Мари-Жозеф в ужасе оглянулась, ища, куда бы спрятаться от друга и сына месье.
Шартр любезно улыбнулся ей, кося зловещим невидящим глазом, словно он и не оскорблял ее совсем недавно, а она не отчитывала его. Месье бросил на нее взгляд, в котором, как ни странно, читалась жалость, наклонился к Лоррену и стал что-то шептать ему на ухо. «Интересно, почему они все время перешептываются?» — подумала Мари-Жозеф.
«С Шартром я как-нибудь справлюсь, а вот с месье де Лорреном лучше не сталкиваться».
— Моя карибская дикарка! — произнес Лоррен.
— Я не ваша дикарка, — холодно возразила Мари-Жозеф, — и полагаю вашу шутку неуместной.
Лоррен усмехнулся:
— Я сделаю все, чтобы вы изменили свое мнение.
— Уже поздно, сударь, — неожиданно резко произнес месье.
И тут юные принцы осадили своих пони и сорвали шляпы. Все придворные тотчас последовали их примеру, выстроившись по обе стороны врат Чести. Мари-Жозеф обнаружила, что справа защищена прочным бастионом мадам, но слева ей угрожает непредсказуемый Шартр. Шартр и месье отделяли ее от Лоррена.
Это ее успокоило. «Шартр не станет оскорблять меня, а Лоррен — домогаться при таком скоплении людей, на глазах у мадам и месье».
Она ощущала благодарность мадам и месье и вместе с нею — возросшую нежность. В их присутствии она чувствовала себя в безопасности. Мысленно она снова и снова возвращалась к словам Мэна: зачем он клеветал на месье? Уж не вознамерился ли он погубить репутацию своего дяди, свекра своей сестры, мадам Люцифер?
 
В позолоченные ворота плавно вплыла открытая охотничья коляска его величества, запряженная четверкой китайских лошадей в леопардовых пятнах; на передней паре сидели верхом форейторы. Рядом с королем расположился на расшитых золотом подушках папа Иннокентий, напротив них — мадам де Ментенон и Ив. Его величество занял место лицом по ходу движения, Ив — спиной. За королевской коляской следовали подавальщики ружей, псари и стража.
Когда его величество, милостиво кивая, проезжал мимо придворных, все всадники приветствовали его, а мужчины снимали шляпы. Мари-Жозеф тоже поклонилась, насколько ей позволяло дамское седло. «Вот если бы знать, как заставить поклониться Заши!» — подумала Мари-Жозеф, с трудом сдержав смешок. Может быть, граф Люсьен когда-нибудь ей покажет.
Безупречно элегантный, изысканный, граф Люсьен ехал верхом на Зели за плечом его величества. Заши раздула ноздри, почуяв подругу, а Зели навострила уши и фыркнула, но обе кобылы были слишком хорошо воспитаны, чтобы заржать. Мари-Жозеф поклонилась сначала королю, а потом, боязливо, — графу Люсьену: она с трепетом вспоминала их последнюю встречу. Он учтиво поднес руку к полям шляпы.
Неожиданно Мари-Жозеф почувствовала острую боль чуть пониже спины. Она ахнула, едва не вскрикнув, и шлепнула по больному месту, надеясь прихлопнуть или отогнать слепня, пока он снова не ужалил ее или не напал на Заши.
Ее удар пришелся не на дерзкую муху, а на чьи-то пальцы.
Шартр убрал руку, с улыбкой глядя на ее ошеломленное лицо и беззвучно посмеиваясь. Он подул на ушибленные пальцы, а потом поцеловал место, по которому шлепнула Мари-Жозеф. Она негодующе воззрилась на него и осадила Заши, заставив ее попятиться, так чтобы оказаться у Шартра за спиной. Хлыст она с собой не взяла; понукать хлыстом такую лошадь означало бы оскорбить. Несомненно, это было и к лучшему, ведь если бы она ударила хлыстом племянника короля, случился бы невероятный скандал.
К ее облегчению, Шартр сделал полный оборот и поскакал вслед за месье и Лорреном, догоняя коляску его величества.
— Вы видели? — воскликнула мадам. — Вы заметили?
— Что, мадам? — в ужасе пролепетала Мари-Жозеф, решив, что от мадам не укрылось непристойное поведение сына и что, хуже того, мадам полагает, будто Мари-Жозеф завлекала его.
— Парик его величества.
— Он очень красив, — откликнулась Мари-Жозеф.
— Он же каштановый! — воскликнула мадам.
— Каштановый?
— Да, каштановый! Без сомнения, он темно-каштановый, однако светлее, гораздо светлее тех, что он привык носить на протяжении многих лет.
Мадам присоединилась к свите короля; Мари-Жозеф ехала следом за ней, не зная, как истолковать ее восторг.
— Вам не кажется, мадемуазель де ла Круа, что жюстокор его величества скорее можно счесть золотистым, нежели коричневым?
— Полагаю, мадам, его можно назвать темно-золотистым.
— Так я и думала!
Впереди соперничали за место придворные, постепенно оттесняя от коляски мушкетеров — стражу короля — и швейцарских гвардейцев, охранявших папу Иннокентия. Однако никто не решился посягнуть на место графа Люсьена справа от его величества, ибо он был бдителен, а Зели — не робка. Месье и Лоррен пристроились слева от королевской коляски, рядом с Ивом.
— Мадемуазель де ла Круа, — мягко начала мадам, — извините меня за то, что я, может быть, вмешиваюсь не в свое дело, но мой долг — упрочить ваше положение при дворе.
 
— Я глубоко благодарна вам за покровительство, мадам.
— Мне казалось, что вы испытываете нежные чувства к месье де Лоррену.
— Мне тоже так казалось, мадам.
— Это была бы прекрасная партия.
— Эта партия невозможна.
— Вы поссорились?