Луна и солнце

— Надо же, королевский шут и карибская дикарка! — со смехом произнес он. — Прекрасная пара!
Граф Люсьен шагнул ему навстречу, держа трость у бедра, словно шпагу. Если не удастся избежать поединка, Лоррен точно ранит или убьет его, ведь Лоррен был вооружен шпагой, а граф Люсьен — всего-навсего кинжалом.
— Вы очень грубы, сударь! — воскликнула Мари-Жозеф.
Лоррен рассмеялся:
— Кретьен, она вас защищает, как я посмотрю?
— Судя по всему, да. Надеюсь, что у вас есть защитник не менее доблестный.
— У меня есть монарх, и он запрещает дуэли. Я предпочитаю повиноваться ему во всем.
Он размеренным, неспешным шагом прошел мимо них и спустился по лестнице.
— Простите меня. — Мари-Жозеф в изнеможении прислонилась к стене. — Мое вмешательство было неуместно.
Возле рукояти трости графа Люсьена блеснула полоска острой стали. Граф Люсьен задвинул клинок назад и повернул рукоять: раздался щелчок, и клинок исчез внутри трости.
— Лоррен совершенно прав, — сказал граф Люсьен. — Его величество запретил дуэли. Без сомнения, вы спасли мою голову.
— Вот теперь вы смеетесь надо мною, сударь…
— Напротив.
— А ведь я надеялась завоевать ваше уважение.
— И не только уважение, — добавил граф Люсьен. — Для вашего же блага советую вам поискать другого претендента на ваши чувства.
Мари-Жозеф вернулась к себе в комнатку, еще не в силах осознать, как рушатся ее сокровенные планы. Ей не хотелось думать о предостережении, которое дал ей граф Люсьен. Она снова села за клавесин и, собрав воедино партитуру русалочьей кантаты, всецело сосредоточилась на игре — единственном начинании, которое сегодня удавалось.
«Я сумела передать прелесть ее музыки, — подумала Мари-Жозеф. — Когда его величество услышит ее и я поведаю ему о том, кто ее сочинил, он не сможет мне не поверить и пощадит русалку».
У Мари-Жозеф до сих пор кружилась голова, но упасть в обморок она уже не боялась. Она понесла партитуру через дворцовые залы в музыкальный салон. Осторожно заглянув в дверную щелку, она надеялась увидеть месье Миноре, строгого капельмейстера, занимающего эту должность в третьем квартале, или месье де ла Ланда, очаровательного капельмейстера, которому отводился четвертый. На празднование пятидесятилетия царствования его величества в Версале собрались все четверо придворных капельмейстеров и все королевские музыканты. Гости короля неизменно наслаждались музыкой.
Малыш Доменико Скарлатти в одиночестве играл на клавесине. Мари-Жозеф замерла, восхищаясь прежде не слышанной пьесой, пока он не завершил игру каскадом мелизмов, не замолк и не выглянул из окна, любуясь чудным пейзажем. Он тяжело вздохнул и, глядя в окно, одной рукой проиграл вариации.
— Доменико!
— Синьорина Мария!
Он вскочил со стула, но тотчас с мрачным видом уселся снова:
— Мне запрещено вставать целых два часа!
— Не буду мешать. — Она обняла его. — Это было прелестно.
— Мне нельзя ее играть. — Он сыграл еще одну вариацию. — Мне велели играть только то, что папа выбрал для исполнения перед его величеством.
— Вы сами это сочинили?
— Вам понравилось?
— Очень!
— Спасибо, — застенчиво поблагодарил он.
— Когда вы подрастете, вам разрешат играть все, что хотите, — сказала она. — Сомневаюсь, что кто-то сможет вам помешать.
Он ухмыльнулся:
— Через два года, когда мне исполнится восемь?
— Да, может быть, через два года, когда вам исполнится десять.
— А это что? Кантата в честь его величества? Можно посмотреть?
Он просмотрел лист за листом, покачивая головой в такт мелодии, иногда напевая какой-то мотив, отбивая ритм пальцами.
— О, это чудесно! Это намного лучше, чем… — Он смущенно запнулся. — То есть… Я хотел сказать…
— Чем пьеса, которую я сыграла в Сен-Сире?
— Простите, синьорина Мария, но это действительно намного лучше…
— Но вы же говорили, что остальные пьески пришлись вам по вкусу?
— Да, они, конечно, очень милые, но… я хотел вам понравиться, чтобы вы вышли за меня замуж, когда я вырасту.
 
— О, Доменико…
Она улыбнулась, на миг забыв о своем огорчении, но не нашла в себе сил унизить его, сказав, что ей не пристало выходить за простолюдина.
— Я слишком стара для вас, я состарюсь еще до того, как вы вырастете.
— Мне все равно! И потом, месье Гупийе — старик!
— Нет, неправда.
И тут она поняла: Доменико ревнует ее.
— Он эгоистичный и подлый, за него никто никогда не выйдет!
— А я не эгоистичный, я не подлый…
— Конечно нет!
— Не важно, что я люблю вас, кантата все равно чудесная! Другие пьески были милые, но…
— Я много лет не упражнялась в игре, не дотрагивалась до клавиш, не сочинила ни одной пьесы. Мне запрещали.
— Это ужасно, — прошептал он.
— Да, это ужасно, — откликнулась она.
— Вы сможете наверстать упущенное?
— Нет, не смогу, Демонико, это время прошло безвозвратно, похищено у меня, и о нем надо просто забыть, перестать себя терзать. Эта музыка на самом деле — дар русалки, и если пьесе присущи какие-то достоинства, то благодарить за них нужно русалку.
Мари-Жозеф гадала, есть ли у кантаты и вправду какие-то сильные стороны, или Доменико превозносил ее, просто чтобы угодить ей, гадала, не испортила ли она своей неискусностью и неопытностью песнь, повествующую о жизни русалки.
В музыкальный салон с величественным видом вошел месье Гупийе, а за ним — стайка загорелых скрипачей и виолончелистов: все они наперебой отирали пот со лба, жмурились в полутемной комнате и требовали вина и пива.
Доменико с заговорщическим видом прошептал на ухо Мари-Жозеф:
— Месье Гупийе сказал, что вам не закончить кантату в срок. Он сказал, что у вас ничего не получится.
— Вот как! — воскликнула она, но потом смягчилась. — В конце концов, он не так уж ошибался.
Доменико склонился над клавиатурой, как будто все это время упражнялся без перерыва, и заиграл кантату Мари-Жозеф.
— Господь свидетель, на моем альте расплавился лак, — пожаловался один из музыкантов помоложе. — В следующий раз, когда мне придется под палящим солнцем без шляпы играть перед королем, все время перемещаясь за ним по саду, возьму свой самый старый инструмент.
— Мишель собирается нахлобучить на альт шляпу, — со смехом провозгласил другой музыкант.
— А мне придется натянуть новые струны, — заметил третий, печально глядя на лопнувшую струну скрипки.
— Держу пари, струна у тебя лопнула из-за этой маленькой пухленькой принцессы, — предположил Мишель. — Надела тысячу серебряных юбок, а у самой небось месячные…
Месье Гупийе в гневе стукнул по полу дирижерской тростью:
— Довольно, Мишель! Вы успели побогохульствовать, оскорбить короля и наговорить непристойностей, и все это за какую-нибудь минуту. Да еще при девице, учительнице арифметики господина Скарлатти!
— Прощу прощения, мамзель.
Альтист Мишель поклонился ей и сосредоточился на бокале вина и куске хлеба с сыром.
— Что вам угодно, мадемуазель де ла Круа? — спросил месье Гупийе. — Зачем вы пришли? Просить, чтобы вас избавили от обязанности сочинять кантату в честь его величества?
— Она завершена, — проговорила Мари-Жозеф.
Она почти не слышала месье Гупийе, потому что слух ее всецело был поглощен игрой Доменико. Когда он играл, музыка звучала совершенно так же, как в ее воображении.
Месье Гупийе подождал. Не получив ни ответа, ни нот, он снова стукнул по полу дирижерской тростью. Мари-Жозеф испуганно вздрогнула, мгновенно вернувшись из мира фантазии в реальность.
— Немедленно дайте мне партитуру! — потребовал он.
— Но Доменико…
 
И тут она замолчала, пораженная до глубины души. Партитура лежала рядом, на стуле Доменико; он играл по памяти.
Мари-Жозеф неохотно протянула месье Гупийе ноты. Он подержал партитуру в руке, явно удивляясь объему, и быстро пролистал.