Луна и солнце

«Какая дерзость, — подумала Мари-Жозеф, — называть месье по имени! Впрочем, может быть, они всего лишь шутят, в конце концов, они же тезки! Однако он никогда не обращается к месье так фамильярно в присутствии мадам и, разумеется, не осмелится нарушить этикет при его величестве.
Лоррену и даже месье, наверное, становится не по себе, когда лицо монарха застывает от сдерживаемого гнева. Одного слова осуждения из уст короля достаточно, чтобы положить конец придворной карьере.
И я не могу даже вообразить, что сказал бы по этому поводу граф Люсьен! Какой он странный и каждым вздохом, каждым движением предан его величеству. Наверное, он стал бы на цыпочки и тростью ударил Лоррена по пальцам, как сестра Пенитенция — воспитанниц в монастыре!»
Лоррен ходил со шпагой, а граф Люсьен — всего-навсего с коротким кинжалом. Мари-Жозеф вообразила, как бы она расхаживала со шпагой в монастыре, когда сестры били ее по пальцам, стоило ей замечтаться, или награждали пощечинами, если она едва слышно напевала, или лупили воспитанниц за то, что они осмелились спать вдвоем в одной постели, потому что боялись темноты.
«Вот если бы тогда у меня была шпага, — подумала она, — никто бы не решился бить меня по пальцам, а тем более лупить».
  
Глава 9
 
— Мадемуазель де ла Круа, вы просто волшебно преобразились, — изрек месье. — В свете свечей вы кажетесь совсем бледной, даже руки! Вы согласны, Филипп?
— Она очаровательна при любом освещении, — ответил Лоррен.
— Если я хоть сколько-то похорошела, хоть чего-то добилась и хоть в чем-то усовершенствовалась, то этим я всецело обязана вам и вашей семье, месье, — сказала Мари-Жозеф. — И я бесконечно вам признательна.
Месье был неизменно любезен и говорил без задней мысли, и Мари-Жозеф действительно была ему признательна, но ей претило, что он так часто поминает о ее провинциальном происхождении, считая колониальной простушкой.
К их столу подошел Шартр, ведя под руку мадам. Он залпом осушил вино и, передав лакею пустой бокал, потребовал следующий. Глаза у него блестели, лицо заливал гневный румянец.
Он опрокинул и второй бокал и схватил с подноса у проходившего мимо лакея третий.
— Этого более чем достаточно, сын мой, — осадила его мадам.
— Пока мне что-то не хватает, матушка, — не остался в долгу Шартр и осушил третий бокал.
— Отец де ла Круа, — взмолилась мадам, — избавьте нас от скуки! Поведайте нам о своих приключениях!
Не успел Ив открыть рот, как вмешался Шартр:
— Я хочу ассистировать вам…
— Мой сын вообразил себя натурфилософом, — слегка раздраженным тоном заметил месье, предупреждая Шартра, что не стоит касаться запретной темы.
Шартр, всегда такой расслабленный и томный, покраснел до корней волос и произнес с горячностью, обыкновенно ему несвойственной:
— …во время вскрытия морской твари!
— Для проведения вскрытия довольно и одного препаратора, сударь.
Ив говорил запросто, без обиняков, ибо не догадывался об интересах и тайных амбициях Шартра. Натурфилософу, обладающему его эрудицией, ни к чему был неопытный ассистент.
— Человеку вашего положения, — напустилась мадам на Шартра, — не пристало рыться в рыбьей требухе.
— Мадам совершенно права, — изящно поклонившись, поддержал ее Ив. — Если бы я проводил обыкновенное вскрытие, то мог бы доверить его подчиненному и ограничиться лишь указаниями. Но в присутствии его величества… — он почтительно развел руками, — я обязан провести вскрытие самостоятельно.
— Неужели вы не хотите, чтобы я послужил королю, матушка? — язвительно спросил Шартр у мадам.
— Да, но так, чтобы не уронить своего высокого титула.
— Не знаю, понадобится ли мне еще один помощник, месье де Шартр, — быстро сказал Ив. — Вы научитесь большему, просто наблюдая и изучая записи и рисунки… — Внезапно Ив оживился. — А вы умеете рисовать?
У Мари-Жозеф перехватило дыхание.
«Он решил наказать меня, — пронеслось у нее в голове, — поручив мои обязанности Шартру».
— Да! — воскликнул Шартр. — То есть… Я хотел сказать… Немного.
 
Встретившись глазами с неодобрительным взором матери, он совсем смешался:
— Я хотел сказать… плохо.
— Он хотел сказать, что нет. И покончим с этим.
Испытывая немалое облегчение, но одновременно жалея молодого герцога, Мари-Жозеф бросила на него сочувственный взгляд, а на мадам — благодарный. Но Шартр в ответ нахмурился, покосившись на нее невидящим глазом, а мадам и не догадывалась, что спасла Мари-Жозеф.
Лоррен, глядевший куда-то за спину Мари-Жозеф, внезапно поклонился.
В их тесный круг, блистая в своих усеянных бриллиантами корсажах, как хрустальные люстры, ворвались герцогиня Шартрская и мадемуазель д’Арманьяк. Мадам де Шартр в ответ на поклон Лоррена лишь пренебрежительно махнула рукой.
— Добрый вечер, батюшка, — поздоровалась мадам Люцифер с месье. — Добрый вечер, матушка.
— Добрый вечер, мадам де Шартр, — поприветствовал ее месье. — Здравствуйте, мадемуазель д’Арманьяк.
Мадам, ее свекровь, вежливо, но чрезвычайно холодно кивнула. Мадам де Шартр сделала вид, что не замечает мужа; он в свою очередь демонстративно не смотрел в ее сторону, потягивая вино. Мадемуазель д’Арманьяк взглянула на Шартра из-за края веера и, встретившись с ним глазами, кокетливо потупилась, нимало не смущаясь присутствием своей подруги мадам де Шартр.
«Интересно, каково это, — думала Мари-Жозеф, — расти, как мадемуазель де Блуа, когда никого не можешь назвать матерью и отцом, ведь не могла же мадам Люцифер обращаться к его величеству „папа“?» Детей мадам де Монтеспан воспитала мадам де Ментенон, а когда мадам де Монтеспан отправили в изгнание, они во второй раз лишились родной матери.
Ходили слухи, что мадам де Ментенон любит незаконнорожденных детей его величества как своих и ревностно блюдет их интересы. Она нашла им блестящие партии, куда лучше, чем они могли мечтать. Женив и выдав их замуж за людей, занимающих более высокое положение в обществе, она нанесла оскорбление многим и многим придворным, не в последнюю очередь мадам.
— Мы пришли похитить отца де ла Круа, — объявила мадам Люцифер, — все дамы просто сгорают от нетерпения его увидеть.
Они с мадемуазель д’Арманьяк увлекли Ива за собой, и все вместе исчезли в толпе.
— Они ведут себя как уличные девки, — пробормотала мадам. — Предостерегите брата, мадемуазель де ла Круа, как бы он не нарушил своих обетов.
— Мой брат никогда не нарушит обетов, мадам! — уверила ее Мари-Жозеф. — Он не способен на такое!
— И никогда не поддастся никакому искушению? — спросил месье.
— Никакому, месье.
— А что же со вскрытием? — осведомился Шартр. — Когда оно будет возобновлено?
— Не знаю, — ответила Мари-Жозеф, — когда пожелает его величество.
— Мой августейший дядюшка будет откладывать до тех пор, пока эта тварь совсем не сгниет, — с отвращением процедил Шартр.
Хотя Мари-Жозеф в свое время говорила так же, а сейчас опасалась того же, она сочла разумным сменить тему.
— Сударь, я написала минхеру ван Левенгуку, умоляя его продать один микроскоп. Говорят, что его линзы не имеют себе равных.
— Левенгуку? — удивился Шартр. — Уж лучше бы вы купили настоящий французский микроскоп со сложными линзами. Мадемуазель де ла Круа, у вас такие чудесные глаза, неужели вам не жаль испортить их, сидя за хитроумным прибором Левенгука?
— Который ему придется ввозить во Францию контрабандой, — вставил Лоррен, — а то еще оставит себе деньги и ничего вам не пришлет.
— Ввозить контрабандой, сударь?
— Возможно, он завернет его в листки с непристойными лубочными картинками, — предположил месье, — и так за один прием ввезет два рода контрабанды сразу.
 
Лоррен рассмеялся.
— Ведь мы же сейчас в состоянии войны с голландцами, мадемуазель де ла Круа, — напомнила мадам.
— Достаточно одной маленькой кампании следующим летом, чтобы положить этому конец, — провозгласил Шартр.