Шутка Вершителей
— Приветствую… — повторила я.
— Вы испугались? — спросил меня незнакомец.
— Немного… Ваши глаза… — я не стала договаривать, но по лицу чужестранца поняла, что этого и не нужно.
— Не бойтесь меня… Я Вам благодарен. В вашей стране очень холодно…
— А у вас не так?
— Нет, — ответил он и быстро взглянул на меня, — что Вы хотите?
— Извините… — мне не стоило так явно проявлять свой интерес. Мужчина насторожился. Я попыталась изобразить дурочку. — Просто, у нас, на Севере, нет таких чёрных глаз… Вот жители Юга…
Мужчина демонстративно хмыкнул.
— А Ваша сестра более честна была со мною…
— Ей не следовало бы…
— Не нужно… ничего… говорить… Я устал… — мужчина закрыл глаза, засопел, а я осталась наедине со своими страхами и сомнениями…
Разговор с отцом откладывать больше было нельзя!
Часть первая. Глава вторая. Колдун.Глава вторая. Колдун.
— Ты преувеличиваешь, Айо! Впрочем, как и всегда, — отец широко размахнулся и ударил огромным молотом по заготовке на наковальне, пока его помощник резкими равномерными движениями раздувал меха.
— Нет, папа, не преувеличиваю… Миладу всегда тянуло к мерзавцам. Но те мерзавцы были хотя бы наши… А этот… Что мы знаем про него, отец? Кто он? Может, он ужасный преступник: насильник или убийца? Или разведчик, что прибыл к нам, чтобы разузнать наши секреты, а следом за ним идёт огромное войско?
Помощник, Атрон, бросил на меня удивлённый взгляд, чуть не сбившись с ритма.
— Ты, преувеличиваешь, дочь моя! — ещё один громкий удар, и сплющенная заготовка начала приобретать овальную форму. — Даже если дело обстаит примерно так, как ты и говоришь, то с чего ты взяла, что Милада заинтересовалась им? Атрон, отдохни…
Атрон поспешил выскочить из кузни, на ходу надевая полушубок и напяливая шапку: быть свидетелем при таком личном разговоре он не желал, и если бы не мой упрямый отец, он ушёл бы сразу после моего прихода в нашу поселковую кузню.
— Нет, отец. Что за откровения с незнакомой девушкой? И ты бы видел, как он смотрит… В душу будто глядит… Я еле устояла, а что говорить про романтичную Миладу?
— Может, ты сама втюрилась, и теперь ревнуешь к сестре? — увидев выржение моего лица, отец пошёл на попятную. — Ладно, ладно, я пошутил, Айо… Только не смотри так на меня…
— Папа, думай, что говоришшшь, — зашипела я рассерженной кошкой, — ты же знаешь, как я любила своего Тибо, и никто мне и сейчас не нужжжен…
Отец бросил тряпку, об которую вытирал руки, и подошёл ко мне. Обнял меня за плечи и шепнул, вызвав у меня слёзы:
— Знаю, дочка, знаю… Прости старого дурака! Не хотел обидеть тебя… Только, может, уже пора найти себе кого-нибудь, а-а?
Я подняла голову и посмотрела в глаза отцу:
— Папа, разве после Тибольдта, кто-то может претендовать на место рядом со мной? У меня в голове не укладывается, как ты можешь так…
— Могу! Не вечно же тебе куковать в роли вдовы, дочь! Тебе только тридцать лет, а ты уже выглядишь и одеваешься, как древняя старуха! Твоя мама в этом возрасте цвела и пахла, покупала в Стревине новые платья, каждый месяц делала себе новую причёску!
— Папа…
— Что "папа"? Ты — молодая женщина, моя дочь! И я хочу, чтобы ты была счастлива! Да и детям твоим нужен отец, а не картинка в рамке… Особенно Бертину, когда он начнёт подрастать! Это сейчас он держится за твою юбку, а что будет лет через пять, ты подумала?
Так разговор о сестре и чужаке неожиданно перешёл в разговор обо мне, моей личной жизни и моих детях. Хотя, чему я удивляюсь? Это всегда так и происходило раньше, до моего замужества. Милада была любимицей родителей. Младшая дочь, умница, красавица… А я — так, первенец, няня при сестре, скорее, невидимка в собственном доме, чем долгожданная дочь…
Я молча накинула полушубок, не дожидаясь окончания отцовской речи, сказала:
— Папа, мне пора в лекарскую, извини, что отвлекла, — и поспешила на работу, дав себе зарок больше не лезть со своими нравоучениями. Раз родители не видят в этой странной близости между Миладой и чужаком ничего страшного, то кто я такая, чтобы вмешиваться?
Весь следующий день я провела в текущих заботах: лечила лёгкие обморожения у детей, заигравшихся на улице в мороз, наоборот, осматрела молодую хозяйку с соседней улицы, которая прибежала ко мне с серьёзным ожогом груди — дочь нечаянно плеснула на неё кипятком из чайника, выдернула зуб старому деду Луне, который давно уже сгнил, но тот никак не хотел от него избавляться. Боль заставила его это сделать, а мне только прибавилось возни, так как дёргать более-менее целый зуб всегда проще, чем гнилые корни.
Луня, уходя, ущипнул меня за ягодицу, приговоаривая, ужасно, по-старчески, коверкая слова:
— Вдовус-ска Тибо, бля-ода-лю, милас-с-ска…
Вечером накормила детей, проверила домашнее задание у Авидеи и почитала на ночь книжку Бертину, уже позёвывая.
— Мамочка, спокойной ночи! — пожелал мне малыш, и я, уже не чую ног, улеглась на свою кровать, только и сумев скинуть с себя домашнее платье.
А ночью я проснулась от своего крика. Мне снился кошмар.
— Мамочка? — в коридоре зажёгся свет, и в мою дверь заглянула дочка со светильником. — Что случилось? Опять снился папа?
Я, после смерти Тибольдта, иногда кричала во сне. Но мозгоправ из Стревина помог мне избавиться от навязчивых кошмаров. Сейчас было иное, но я поспешила успокоить дочь:
— Всё хорошо, Авидея, иди лучше проверь, Бертин не проснулся от моего крика?
Дочь отправилась в комнату к брату, а встала и вытерла пот со лба чистым полотенцем. Потом скинула исподнее, которое тоже было мокрым.
Быстро вынув чистую рубаху, я перестелила постель и залезла под одеяло. Потом опять встала и зажгла ночной светильник. Усталость манила меня в кровать, и я прилегла, но как только моя голова коснулась подушки, я вспомнила очень чётко все детали своего сна.
Мне приснился чужак. Он стоял на улице напротив моего дома и смотрел куда-то в сторону. Одет он был в свою прежнюю одежду — длиннополое платье чёрного цвета, чёрные перчатки и сапоги. Я всё это срезала с него ножницами и твёрдо знала, что больше этой одежды не существует.
Под его ногами был снег, холодный ветер трепал длинные тёмные волосы, над крышами домов посёлка ярко светили звёзды, впрочем, как и всегда, в ясную зимнюю ночь. Губы чужака еле-еле шевелились. Но было слышно, как он что-то шепчет на непонятном мне языке.
Потом этот странный мужчина резко поворачивает голову, и-и-и… Вот тогда я и зашлась в крике: его лицо было перекошено злобным оскалом, но глаза… глаза его смотрели прямо на меня и говорили: