Альфонс Алёша
– У меня жена родила тройню девочек. В мэрии нам обещали выделить квартиру, но обманули. Сейчас мы ютимся у сумасшедшей родственницы в доме, которому больше ста лет. Вы не можете помочь немножечко деньгами?
Оказалось, схема работала не каждый раз. Очередная кандидатка в жертвы поспешила уйти от подозрительного типа. Лёша слегка озадачился, но не отчаялся. Подумал о том, что сила, скорее всего, не в правде, и направился к новой мамочке.
– Я стоял в очереди на новый протез. Время подошло, и мне готовы помочь, но за импортные комплектующие нужно доплатить, а то очередь уйдёт…
Женщина опустила недоверчивый взгляд на Лёшины с виду нормальные ноги в штанах, но он был к этому готов. Готов жить за счёт женщин.
– Я мечтаю снова бегать и прыгать… – выпалил он на трагической гримасе, закрыл лицо и задрожал плечами.
Эта мамочка не только выдала Лёше денег, сколько он просил, но ещё и догнала его, и добавила сверху. «Хорошо удалась эмоция», – отметил Ромашкин и обещал попозже сам себя похвалить, а сейчас – к станку!
Через два часа добросовестной смены Лёша столкнулся с серьёзной проблемой. Наличность не умещалась в карманы летних штанов. Ромашкина распирало от куража, и танцевать хотелось больше, чем кушать. Навар позволял закругляться, да и поздно уже: прохожие мамочки закончились.
Вдруг Лёша заметил женщину, которая показалась ему знакомой. Ну конечно! Это ведь та самая жаба из мэрии, что говорила ему гадости из-за монитора. Ноги Ромашкина опередили его мысли. Не успел он подумать: «А чего я теряю?», как уже стоял перед жабой с новой легендой. Он наплёл ей, что ему очень неловко, но все его деньги уехали вместе с курткой и телефоном в Архангельск. Он всё посчитал, не хватает всего пяти тысяч рублей.
Женщина не узнала в незадачливом пассажире многодетного отца, но и озвученной проблемой не заинтересовалась. Она попыталась уйти от назойливого Лёши. Не тут-то было. Ромашкин с наслаждением «чувствовал» жертву. Он не стал падать ей в ноги – это пошло, лишь чуть спружинил в коленках ровно настолько, чтоб это не было перебором (переигрывать тоже плохо) и прибавил голосу капельку надрыва – подсмотрел когда-то в опере.
– Вы моя последняя надежда! Если я не успею на сегодняшний поезд, мне придётся ночевать на вокзале! – Тут случилось то, чего Лёша сам не ожидал: ему по-настоящему захотелось плакать. И он не стал себя останавливать. Через минуту он узнал, что за слёзы платят больше.
Ромашкин возвращался домой, думая о том, что же с ним сегодня произошло. Он с удовольствием подсчитывал в уме выручку и немного размышлял об этической стороне своего успешного начинания. Вспоминались цитаты женщин великих и не очень: «Никто не просил вас рожать», «Ещё заплачьте тут», «Хотите сесть нам на шею и прокатиться?» и, конечно, «Катерина, зачем ты полюбила идиота?»
Он вошёл в квартиру с пышным букетом в руках и с загадочной уверенностью в глазах. Всё ещё пританцовывая, закрыл дверь, включил свет и вздрогнул. В коридоре стояла Евдоксия Ардалионовна, мрачная, как Аид.
– Как поживает наш мамкин олигарх? – спросила она.
Даже такое откровенное хамство не могло испортить Лёшиного настроения.
– А как поживает наша комнатная прима? – И Ромашкин галантно протянул цветы.
– Оставьте, – ответила пратёща сурово. – Я знаю, этот букет не для меня. Да я и не приняла бы цветов от мужчины, который к годам Христа сумел лишь зачать тройню.
Пратёщины уколы порядком надоели Лёше, а кураж от успехов ещё не прошёл, так почему бы слегка любя не подействовать старушке на нервы?
– Однако от меня не укрылось, что вы покраснели! – объявил Лёша с гусарским задором. – У вас такой приятный румянец – как у гимназисточки!
Ярость Евдоксии Ардалионовны сдерживали только глубокая ночь и спящий дом.
– Когда ты от меня съедешь? – просипела она.
И вдруг Лёшин голос задрожал.
– Вам бы только за горло взять, бабушка. «Сумел лишь зачать», «Неудачник», «Вынь да положь». Я люблю свою семью, вы не знаете, на что я готов ради моих девочек! Я… Я только что убил человека, чтобы прокормить… – И тут его задушили рыдания. Он принялся вытаскивать из карманов комья денег и швырять ими в пратёщу.
– Несчастный, что ты натворил?! – в ужасе воскликнула хозяйка.
Лёша грохнулся на колени и сквозь слёзы и слюни заикал:
– Простите меня, бабушка Евдоксия Ардалионовна! Я хотел сделать вашу внучку счастливой, а сделал навеки несчастной!
Собранности пратёщи можно было позавидовать. Она живо принялась предлагать варианты:
– Тебе же надо бежать! Прячься! Можешь на меня положиться. Я десять лет скрывала роман с Брежневым, и тебя не выдам! – Казалось, она вот-вот покажет тайный подземный ход в Польшу, но этого не потребовалось. Лёша вдруг поднялся, улыбнулся и спросил, как официант в ресторане:
– Вам понравилось?
Ужас пратёщи снова сменился яростью, но ненадолго. Из всей палитры чувств, что испытала сейчас престарелая актриса, на первый план выступило восхищение.
– Бог ты мой, Алёша! – И она сложила руки на груди. – Это была игра? Ну надо же! Браво! И слёзы!
Розовый от гордости Ромашкин сделал первый в своей жизни реверанс.
– Какая муза тебя укусила? Ну-ка, покажи ещё раз!
Лёша тут же как подкошенный упал к её ногам и зарыдал:
– Жизнь моя не стоит больше ломаного гроша!
– Ай, молодец! – Евдоксия Ардалионовна не могла нарадоваться на новорожденный талант. – Про грош, конечно, штамп, но какая эмоция!
Она подняла празятя и обняла его так тепло, как Фидель Кастро – Брежнева.
– У тебя настоящий дар, Алёша, ты далеко пойдёшь, – и, не успел он её поблагодарить, спросила, – а когда ты выступаешь в мэрии?
– Я работаю над этим вопросом, – ответил Лёша уклончиво, но на этот раз пратёща удовлетворилась. Она, держа кулачки, то и дело восхищённо оборачиваясь, удалилась к себе, а Лёша на цыпочках прокрался в комнату Ромашкиных.
– Ты пришёл? – прошептала спросонок пробудившаяся от поцелуя Катя.
– Пришёл. – И Лёша ещё раз поцеловал жену.
– Мне снился сон… – Катя мурлыкала, будто бы и не проснулась. – Такой дурацкий… Там у тебя была другая женщина… Много женщин… И ты со всеми был очень мил, и они тебе за это платили.
Лёша замер со снятым носком в руке.
– Но я не расстроилась, потому что сразу поняла, что это сон, потому что ты у меня не такой, иначе бы я тебя не любила. Спокойной ночи.
От неожиданности Лёша забыл пожелать спокойной ночи в ответ и, озадаченный, тихонько лёг супруге под бочок.
Мисс Голливуд
– С фигурой у меня всегда всё было в порядке. Я до шестидесяти лет играла Джульетту. Но в советском кино советской актрисе не полагалось всяких там… нехороших излишеств. Поэтому меня снимали в монтаже. Совместная картина. Куба, солнце, море и песок. Моё лицо. Камера скользит ниже. Шея. Потом р-раз! Чайка в небе. И снова р-раз! Грудь, талия, и всё остальное, но уже не моё, а какой-то дублёрши из Голливуда.
– Из Голливуда?
– Ну да. Это ведь недалеко, поэтому массовку всегда там набирали. На Фабрике грёз. Потом, кстати, она (дублёрша, а не фабрика), тоже прославилась. Играла девушку этого агента, как бишь его?
– Джеймса Бонда? Но как её звали?
– Ах, Алёша, неужели ты думаешь, что я запоминала имена голливудских старлеток?
За окном брезжил рассвет. Прошло пять часов с тех пор, как Евдоксия Ардалионовна бесцеремонно вытащила Лёшу из постели и привела в свою комнату. Там она усадила любимого празятя в глубокое кресло, придавила сверху для верности пятью старинными фотоальбомами и принялась рассказывать.
– За всеми нами следили тогда товарищи в штатском. А за мной, как за главной ролью, аж двое. И всё же чуть не потеряли.
– Вы хотели сбежать за границу?
– Я влюбилась, мой мальчик! Мне ведь тогда было чуть больше двадцати. Бедная еврейская девочка, мечтавшая о славе. Первая роль в кино – и сразу главная! Я даже стоя перед камерой не верила, что это со мной происходит. Меня можно было пальчиком поманить, я бы пошла за кем угодно. И тут – он. В Гаване тогда не очень было с гостиницами, поэтому самая лучшая досталась нашей группе да американцам. И вот одним утром на завтраке я просто-таки налетела на него. Он уже тогда был суперзвездой. Случайно заехал на Кубу порыбачить с аквалангом.