Гунны – страх и ужас всей Вселенной
Однако от пытливого ума юного варвара не могло укрыться и нечто иное. За величественным и возвышенным, казавшимся бессмертным, духом, которым были по-прежнему проникнуты все римские учреждения, больше не ощущалось прежней силы. Несомненно, юного заложника осведомили о важнейших политических событиях: 395 г. (возможно, год рождения Аттилы) стал годом смерти василевса Феодосия Великого, в правление которого в последний раз, пусть ненадолго, один император вновь (как в свое время Константин I) объединил Западный и Восточный Рим в одну единую, как встарь, «мировую» Римскую империю.
Шесть лет спустя, в 401 г., Флавию Стилихону, римскому полководцу вандальского, т.е. германского (по отцу) происхождения, тестю западно-римского императора Гонория (Онория), удалось в очередной раз нанести поражение царю вестготов (являвшемуся одновременно восточно-римским полководцем высокого ранга) Алариху (с помощью своих гуннских союзников-«социев», особенно лихо дравшихся под римскими орлами и драконами). Но в 408 г. отважный Стилихон был убит по приказу собственного зятя – боявшегося усиления тестя-вандала вероломного августа Гонория. Хотя гуннские телохранители-«букелларии» Стилихона защищали своего военачальника до последней капли крови.
Это был удивительный, поразительный, невероятный мир, великий, подавляющий своим размером город. «Капут мунди», с множеством театров, цирков, площадей, библиотек и бань, дворцов, огромных, пяти- и шестиэтажных домов (подсчитано, что, живи все граждане тогдашней «столицы мира» в одноэтажных домах, территория Рима на Тибре простиралась бы от Тирренского до Верхнего, сиречь Адриатического моря), с узенькими уличками (шириной от 1 до 3 метров; самая крупная улица «Вечного Города» – «Священная дорога», или, по-латыни, Виа Сакра, была всего 6 метров шириной), переполненными людьми и повозками. Мегаполис, живя в котором, можно было лишь время от времени увидеть небо у себя над головой. Все было совсем иначе, чем там, на Истре, где он, Аттила, мальчишкой объезжал своего первого жеребчика, где жизнь была проще и лучше во всех отношениях. Римский мир совсем не казался ему привлекательным, как и римский, городской образ жизни. Кто знает, возможно, мир стал бы лучше, а люди стали бы счастливее, если бы все города исчезли с лица земли, по которой бы тогда, от моря до моря, бродили лишь вольные люди и кони?
В общем, вряд ли гуннский царевич, чувствовавший себя призванным к господству, и, мало того, твердо знавший, что будет господствовать, мог взять римлян себе за образец. Значит, в качестве образца оставался лишь вестгот Аларих. Он был величайшим завоевателем своего времени, ужасом Рима в дни юности Аттилы, бывшего в граде на Тибре, возможно, заложником. Имя Алариха было у всех на устах, как впоследствии – имя Аттилы, чьим воинственным «кентаврам» суждено было затмить воинов Алариха во всех отношениях.
Гуннский царевич наверняка стал очевидцем того, как искусно «рекс готорум» и «магистр милитум» Аларих, прошедший восточно-римскую военную школу (судя по сохранившейся печатке с его латинским титулом, царь вестготов с виду был неотличим от римлянина, гладко выбритый и стриженый по римской моде, а совсем не бородатый и косматый, как бы полагалось варвару-германцу), распределил свое войско вокруг Рима на Тибре. Как он блокировал все 12 ворот «Вечного Города», полностью отрезал его 1,5-миллионное (или, по мнению некоторых историков, значительно меньшее, но все равно казавшееся варварам неисчислимым) население от внешнего мира, «прервал всякие сообщения с окрестностями и бдительно наблюдал за прекращением плавания по Тибру, так как этим путем римляне получали самые большие запасы съестных припасов» (Гиббон). Наверняка Аттиле навсегда запомнились возмущенные отчаянные крики надменных и богатых римлян, поводом к отчаянию которых был не столько факт блокады Западного Рима, сколько дерзость какого-то «низкого варвара» (пусть даже и римского «военного магистра»), осмелившегося осадить «царственный город», так «дерзко поступить со столицей мира» (Гиббон). И, действуя совсем уж не в духе старо-римских доблестей и нравов – «мос майорум» – дегенерировавшие «потомки Ромула», не в силах сделать ничего Алариху, в ярости набросились на беззащитную жертву, оказавшуюся в их полной власти. Удавили (по приговору сената!) Серену, племянницу августа Феодосия Великого и вдову Стилихона, вероломно убитого неблагодарными римлянами, которых доблестный полу-вандал отважно защищал всю свою жизнь.
Вскоре в самом крупном (даже если, как полагает ряд историков, его население к описываемому времени и уменьшилось до полумиллиона человек) и богатом городе античной Ойкумены начался ужасный голод. В первую очередь он поразил городскую бедноту, «плебс урбана», яростно поносимую римскими интеллектуалами – от Цицерона и Тацита до Ювенала и Марциала. Эта презираемая нобилями – римской знатью из патрицианского и всаднического сословий – неимущая «столичная чернь» жила, во времена Римской республики, продажей своих голосов на выборах магистратов, а во времена Римской империи – за счет «анноны» (бесплатной раздачи продуктов питания государством). Но, несмотря на это, свысока взирая на разных там «понаехавших», гордо восклицала при всяком удобном случае: «Ноли ме тангере, цивис романус сум!» («Не прикасайся ко мне, я – гражданин Рима!»). Теперь, когда вдруг не стало бесплатных «хлеба и зрелищ», плебеи умирали массами от голода прямо на улицах, площадях или в тесных каморках многоквартирных доходных домов – т. н. «инсул» («островов»). А римские богачи, перестав «кормить праздную и ленивую чернь за счет земледельцев трудолюбивой провинции» (Гиббон), показали свое истинное лицо. И лицо это оказалось откровенно людоедским. В осажденном Ветхом Риме пышным цветом расцвела торговля трупами павших от бескормицы животных и умерших голодной смертью людей. Тот, кто прежде обжирался до блевоты на пирах фазаньими ножками и павлиньими яйцами, теперь самозабвенно обгладывал берцовые кости заколотой в пищу любимой рабыни и лакомился яичками любимого отрока-эфеба. Впрочем, в каннибализм впала и римская беднота. Родители пожирали детей, дети – обессиленных голодом родителей. От множества непогребенных мертвых тел, которые, видимо, не все были пригодны в пищу, в «столице мира» вспыхнули болезни.
Никакой надежды на помощь извне не было. «Свой», западно-римский, император заперся в окруженной малярийными болотами венетской крепости Равенне. «Чужой», восточно-римский, император, был занят своими проблемами. И, вероятно, даже втайне радовался тому, как ловко ему удалось переориентировать войска своего крайне ненадежного союзника и «военного магистра» Алариха со Второго Рима на Первый. Старые боги не подавали спасительных знаков. Угроза вывести против войска Алариха в поле все бесчисленное население страдавшего от голода и порожденных голодом болезней Западного Рима вызвало у грозного вестгота на восточно-римской службе лишь насмешку: «Чем гуще трава, тем легче ее косить!». К тому же давно отвыкшие воевать жители «столицы мира» вовсе не проявляли желания даже защищать стены «Вечного Города». Не то, что делать вылазки. Не говоря уже о том, что у римских городских властей не было никакой возможности вооружить их и преподать им хотя бы самые элементарные азы военной подготовки. Оставалось надеяться только на милость победителя. «Римский сенат и народ» вступили с Аларихом в переговоры. Вероятнее всего, заложник Аттила втайне держал сторону готов. Ведь не мог же он не знать о тех временах, когда гунны и готы были братьями по оружию. Да и сейчас в войске Алариха, блокировавшем Первый Рим, были не только готы, но и соплеменники Аттилы. Как, впрочем, и среди противников Алариха были готы во главе с его непримиримым врагом Саром – тезкой росомона, отомстившего когда-то Германариху за злополучную Сунильду. К тому же гуннский царевич теперь знал – и знал, пожалуй, даже слишком хорошо! – своего будущего врага. Растленный и прогнивший Ветхий Рим, спасенный не так давно гуннскими «кентаврами» Улдина от дикарских полчищ Радагайса за солидный куш (в полном смысле этого слова – ведь римляне оплачивали кровь, проливаемую за них варварами, полновесными золотыми монетами-солидами)…