Грандиозная история музыки XX века
Куатро выжала практически все, что могла, из этой довольно безнадежной ситуации. Уроженка Детройта, в детстве обучавшаяся игре на барабанах и перкуссии, подростком она организовала вместе с сестрой девичью гаражную группу, в которой стала играть на бас-гитаре; несмотря на «рокерские» амбиции, участницы группы регулярно вынуждены были надевать мини-юбки и парики; Куатро впоследствии называла это «неизбежным злом». Группа за восемь лет не стяжала особой славы, и в 1971 году Куатро переехала в Лондон по приглашению продюсера Мики Моста, который надумал создать из нее «новую Дженис Джоплин»; здесь она стала сотрудничать со знаменитым дуэтом авторов песен, Чинном и Чепменом. В 1973 году она записала их песню Can the Can, которая стала хитом. С тех у нее была довольно успешная карьера, хотя уже в конце 70-х слава ее заметно уменьшилась.
У нее была довольно агрессивная вокальная манера подачи материала, но уникальной ее делало не это, а ее игра на бас-гитаре, в то время полагавшейся сугубо мужским инструментом, и черный кожаный кэтсьют, который она носила на сцене, одновременно и предмет фетишистской БДСМ-культуры (из которой многое позаимствовала тяжелая сцена [427]), и своего рода оммаж образу Зигги [428] (Боуи одним из первых признал талант и способности Куатро и, кроме того, был в то время определяющей визуальный облик глэм-сцены силой). Куатро сознательно подчеркивала, что она бас-гитаристка в первую очередь и только во вторую – певица (на концертах как минимум один номер ее включал в себя соло на басу), потому что именно это, а не пение, делало ее полноправной участницей сцены, на которой доминировали мужчины. Она гордилась тем, что с помощью своего инструментального таланта пробилась в мужской мир, и в полном соответствии с этикой женщины, попавшей в «клуб мальчиков», принижала значение и возможности своего гендера в данном контексте – в частности, малое число женщин в панк-группах она объясняла имманентной профессиональной некомпетентностью инструменталисток [429]. Многие исследователи критиковали стратегию Куатро, которую иногда именуют «женским мачизмом» (female machisma); другие, впрочем, указывали на это, что у женщин в то время выбор стратегий был не слишком большой [430]. Она старательно культивировала образ «одного из парней», исполняя все сценические жесты, так или иначе связанные с маскулинностью, и даже, подобно Боуи, разыгрывая свой сценический образ в жизни – существует анекдот о том, как одна из девушек-поклонниц спросила ее, не она ли Сюзи Куатро. Та указала на небритого репортера и ответила: «Вон Сюзи Куатро». Когда девушка радостно пошла общаться с репортером, Куатро потрясенно сказала: «Боже мой, это ж какой у меня образ?» [431]
Хотя слава ее была во многом такой же локальной, как и сама глэм-сцена, и пик ее продержался недолго, все же во многом именно ей рок обязан избавлением от ряда предрассудков и традиционных норм, касающихся роли и способностей женщины в поп-музыке, и многие исполнительницы, от Джоан Джетт и Литы Форд до участниц ряда металлических коллективов, называли ее своей ролевой моделью. Куатро использовала дестабилизирующий гендерные роли потенциал глэм-рока для того, чтобы утвердить на рок-сцене образ «женщины, ни в чем не уступающей мужчине» (она была вокалисткой, инструменталисткой, лидером группы и автором песен), и в какой-то степени, несмотря на проблематичность ее стратегии, ей это удалось.
В итоге глэм, несмотря на все свои ограничения – на локальность, вторичность музыки, коммерческую ориентированность и отсутствие сопутствующей субкультуры, – оказал на рок-сцену непропорционально большое влияние, что, к сожалению, в традиционной рок-историографии, как правило, игнорируют. Согласно Хебдиджу, он «сместил субверсивный акцент» рок-музыки «с классовых и молодежных проблем в сторону сексуальности и гендерной типизации» [432]; во многом еще и поэтому к нему относятся с предубеждением и часто упрекают в аполитичности, однако в первой половине 70-х идея свободы от гендерных норм, идея того, что ни биология, ни социум не могут детерминировать в этой области выбор индивидуума, была идеей политической. В музыкальном плане глэм освободил рок от серьезности, свойственной как современным ему стилям, таким как прог-рок и тяжелый рок, так и музыке хиппи: его материал был настоящим «поп»-материалом, предполагающим определенную степень развлекательности и самоиронии, свойственных раннему рок-н-роллу и практически утраченных во второй половине 60-х годов [433]. Вторичность его музыки во многом тоже оказалась эмансипаторным фактором: глэм оспорил традиционное представление о необходимости создания «оригинального» материала, показав, что оригинальность, понимаемая как бесконечный процесс производства «новизны», не такой уж значимый и необходимый компонент, как это полагалось прежде, каковой сантимент затем подхватили панк и хип-хопь. И, наконец, панк, который, как традиционно считается, оппонировал глэму во всем, на деле многое почерпнул у данной сцены – от вдохновения «низкопробной» поп-продукцией, включая B-movies и дневные телесериалы, до нигилизма и общей тотальной разочарованности возможностями индивида в рамках традиционного «большого» социума. Точнее, конечно, будет сказать, что обе сцены формировались параллельно и под влиянием одних и тех же условий: но глэм был раньше и он первым озвучил (и показал) многие проблематики, затем сделавшиеся центральными для идеологии панка.
Глава шестая
ПанкПанк – по-видимому, самое важное, что случилось с роком помимо самого факта его появления. Оформившись в музыкальный стиль, идеологию и субкультуру в середине 70-х, он полностью изменил язык поп-музыки и ее целеполагание. После него довольно трудно играть рок, делая вид, что панка не было (даже изоляционистская тяжелая сцена не избежала его влияния). Панк переформатировал все – от манеры исполнения и одежды до маркетинговых стратегий и форм политического мышления, – а группа Sex Pistols, записавшая за время своего существования единственную пластинку, считается одним из самых значимых и важных коллективов в истории рока.
Продолжительная история формирования предпосылок данного жанра, растянувшегося почти на пятнадцать лет, наглядно иллюстрирует постепенное и подспудное вызревание партизанского недовольства доминирующими способами представления музыки и связанным с ними идеологиям. (Хебдидж, ссылаясь на идеи Умберто Эко, называл панк «семиотической [в русских переводах Эко семиологической] партизанской войной» [434].) Панк аккумулировал все то недовольство стандартной моделью апроприации и коммерциализации рок-музыки «большой культурой», с одной стороны, и контркультурыми попытками превратить ее в «серьезное» искусство – с другой, которое исподволь копилось среди молодежи и подростков в течение весьма долгого времени.