Титулярный советник

— Ну… Может, и верно.
Спорить не хотелось. В самом деле — какая разница? Винтовочная трескотня вокруг стихла. “Бисмарк” пал, а столичная знать вернула себе силы. Во дворце достаточно высоких чинов, чтобы раскатать и панцеры, и хоть целый полк гвардейской пехоты.
Но мне почему-то отчаянно хотелось убедиться в этом лично.
Я кое-как поднялся, цепляясь за лафет, проковылял примерно десяток шагов и рухнул грудью на борт. Болело все немыслимо — похоже, в моем теле осталось не так уж много целых костей — но зрелище того стоило.
Площадь почти опустела. Как и набережная: уцелевшие народники уже успели разбежаться, спасая свои жизни. Их никто не преследовал — Одаренным и жандармам и без того хватало работы. Измайловский полк, похоже, пока держался, но этот бой для предателей-гвардейцев оказался не из тех, что можно выиграть… Даже с помощью панцеров.
Деревья в саду перед Зимним еще не успели покрыться листвой, так что я кое-как видел все, что происходило там, у стен дворца. Половина грозных машин уже горела, превратившись в неподвижные остовы, и прямо на моих глазах сразу две одновременно замерли и вспыхнули, выбрасывая в утреннее небо столбы пламени. Остальные еще куда-то катились, огрызались, строча из пулеметов…
Но уже казались совсем не страшными.
    
Эпилог
Грохот прокатился над строем. И не успело стихнуть эхо первого залпа, как прозвучал второй, а за ним и третий — последний. Разлетелся во все стороны, прошелся над крестами и затерялся где-то вдалеке среди голых деревьев. Когда снова заиграл оркестр, отстрелявшиеся юнкера в первой шеренге синхронно стукнули прикладами об землю и, вытянувшись, замерли вместе с остальными.
Рота почетного караула. Ровно сто человек, среди которых я знал каждого. Иван с Подольским рядом, чуть дальше — Богдан с золотыми унтер-офицерскими погонами на надраенной до блеска парадной форме. Чингачгуку с его ростом места спереди не нашлось, но я точно знал, что и он тоже там — в самой последней шеренге слева, застывший по стойке “смирно”.
Гроб с Мамой и Папой уже опустили в могилу, и теперь неторопливо забрасывали землей под звуки траурного марша. Лопатами орудовали не юнкера или солдаты, а офицеры чином не ниже поручика. В основном из училища — но я видел и незнакомые лица в гвардейских мундирах. Наверное, из родного полка…
В первый раз за последние сто с лишним лет с генеральскими почестями хоронили обычного штабс-капитана. На Лазаревском кладбище собралась чуть ли не вся столичная знать — но для многих и вовсе не хватило места. Я видел глав родов, министров, членов Госсовета и чуть поодаль — саму государыню императрицу в траурной черной накидке.
Не было только наследника. Как я ни старался — так и не смог отыскать великого князя Павла Александровича ни рядом с матерью, ни где-либо еще. Его высочество или занемог, или нашел какие-то особые причины не явиться на похороны. На мгновение я почувствовал что-то вроде обиды за ротного — но тут же одернул себя и перестал озираться.
В конце концов — какая разница? Сегодня сюда и так пришли все, кто знал Маму и Папу и желал проводить его в последний путь.
Те, кого он вел в бой на “Бисмарке”, ставший для него последним. Почти три сотни юнкеров и офицеров из училища. Рота почетного караула и остальные, выстроившиеся чуть дальше, за склоненными к земле государственным флагом и знаменем Владимирского пехотного.
Но мне уже не нашлось среди них места: по собственному желанию, утвержденному, по слухам, чуть ли не самой государыней императрицей, я уже несколько дней как не был юнкером — и больше не носил унтер-офицерского чина. Как сказал дед — “в случае человека с моими возможностями, положением и репутацией продолжение службы в пехотном училище было бы бесполезно и даже вредно. Как для человека, так и для самого училища”.
— Жалеешь?
Багратион в парадном темно-синем мундире шагнул вперед и встал рядом. Как и всегда, он без труда прочитал мои мысли — а скорее просто и так знал, о чем я сейчас думаю.
— Жалею?.. Пожалуй, нет, — негромко отозвался я. — Рано или поздно мне бы все равно пришлось оставить военную службу.
Болтать, пока оркестр исполняет государственный гимн, было не слишком учтиво — но светлейший князь вполне мог позволить себе проигнорировать подобные условности. И если уж он спрашивал — мне скорее полагалось ответить, чем стоять с каменным лицом.
— Верно. — Багратион переложил фуражку из левой руки в правую. — Теперь перед тобой открываются такие возможности, о которых даже наследники великих родов могут только мечтать.
— Признаться, сейчас меня интересуют не столько собственные возможности, — Я покачал головой, — сколько то, что сейчас вообще происходит в столице… и во дворце, разумеется.
В последнее время у Багратиона наверняка было много работы — настолько, что мы ни разу не виделись с того самого дня, как бок о бок поднялись на борт “Бисмарка” с винтовками в руках. И его светлость уж точно знал все последние новости, о которых я пока мог только догадываться.
— Смотря что тебя интересует, Саша, — усмехнулся Багратион. — Но если вкратце — победа осталась за нами. Изменники разгромлены, панцеры или уничтожены, или захвачены. Несколько гвардейских полков расформировано, а их командование надежно заперто в Петропавловской крепости и ожидает трибунала — как и многие другие. Конечно, мне еще предстоит как следует почистить Государственный совет, министров и придворных — но с расширенными полномочиями…
— А что случилось с Куракиным? — Я не стал дослушивать про далеко идущие планы восставшего в буквальном смысле из пепла Третьего отделения, о которых и так догадывался. — Он участвовал в штурме или?..
— Куракин убит, — коротко ответил Багратион. — Погиб при взрыве панцера.
Пожалуй, раньше я бы полностью удовлетворился подобным ответом — и даже вздохнул бы с облегчением… но после того, что я видел своими глазами, даже призрак мятежного генерала казался если не грозным и пугающим, то уж точно заслуживающим изрядных опасений.
— Это точно? — с нажимом спросил я. — Вы видели тело?
— Да, я видел тело, Саша. — Багратион чуть сдвинул брови. — Собственными глазами.
— Вы уверены, что это был он? Если там все сгорело… — Я понимал, что меня понесло, но остановиться уже не мог. — Где его похоронили?
Странно, но последний вопрос почему-то вызвал у Багратиона… нет, не испуг, конечно же, даже не недоумение — скорее что-то вроде растерянности. Она продлилась недолго, всего мгновение — но все же достаточно, чтобы я успел заметить.
— На солдатском кладбище… в общей могиле. — Багратион отвел глаза, будто прячась от моего взгляда. — В тот день хоронили многих.
Я молча кивнул. Мне не досталось и крупицы дедова дара менталиста, но обострившегося до предела чутья хватило понять: если его светлость и сказал правду, то уж точно не целиком.