Гнев

– И сколько? – вежливо спросила Ева.
– Десять тысяч, – воодушевился старик, – возможен торг. Или вот этот. – Он с нежностью, как ребенка, взял лежащий рядом перстень-печатку. Перстень был украшен небольшой камеей с профилем молодой женщины. – Обратите внимание на оборот, – пришепетывал он. – Видите эту надпись: «Cor Cordium», «сердце сердец». Этот перстень Мэри Шелли подарила своему мужу, поэту Шелли, буквально за несколько дней до его трагической гибели. В море. – Старик умолк, склонив голову вбок, рассматривая камею в мигающем свете керосиновой лампы. – «Как он попал в коллекцию Карла?» – спросите вы. Это Венеция, господа, здесь всему есть своя цена, в том числе жизни, любви и смерти.
На этом гимне торговле дверь распахнулась. В проеме, в ореоле сияющего солнечного света, стоял мужчина. Он улыбнулся гостям, вошел в лавку и зажег свет.
На вид господину Найтмеру – а это был он – казалось не больше сорока. Его лицо было загорелым, но не здоровым загаром, а потемневшим и тусклым. Упрямая линия рта, как зарубка на камне, в холодном взгляде средневековая жестокость. Высокие скулы, белесые северные волосы и пронзительно-голубые глаза беспощадного викинга.
– Джузеппе, любишь же ты нагнать мраку. – Он опять улыбнулся, преимущественно Еве. – Вы ко мне?
– Есть небольшое дело, – сдержанно кивнула Ева. – Мне вас рекомендовал профессор Гринвуд из Амстердама.
– Прошу.
Он шагнул к стене и слегка толкнул шкаф, тот дрогнул и медленно отъехал в сторону, открыв узкий проход.
Туда-то и ступил Карл, галантно подав Еве руку. Тремя ступенями ниже оказался просторный, в английском стиле, кабинет. Был здесь и письменный стол темного дерева с явно антикварным креслом. Карл заметил взгляд Зорна и, подмигнув, сказал:
– Диккенс еще сиживал.
В кабинете было светло, и Зорн рассмотрел Карла получше. Превосходный костюм графитного цвета, в нагрудном кармане – полыхающий фиолетово-красный платок, а из-под ворота рубашки по шее к уху ползла татуировка. Это были фрагменты насекомых, вписанные в геометрические фигуры. Орнамент напоминал древнеегипетские иероглифы.
Карл пересек комнату, подошел, заметно хромая, к консоли у стены, взял графин с виски, плеснул в стакан себе и, не спрашивая, Зорну. Ева отрицательно покачала головой и заговорила на французском, несколько раз повторив «драгон руж». Зорн французского не знал. На лице Карла появилось напряженное внимание, он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, пил виски и задавал вопросы. Ева негромко отвечала. Карл откровенно заигрывал с ней, его глаза подернуло туманом, он смеялся, закатывая голову, манерно клал руку с перстнем на подлокотник кресла. И с каждой минутой все больше раздражал Зорна.
От нечего делать Зорн рассматривал кабинет и внезапно понял, что дело не в раздражении, а в том, что он очень близок к очередному приступу. В предыдущий раз после шамана он целый год не имел проблем. А теперь пульс ускорился, боль в солнечном сплетении заставила его поморщиться, он ощутил удушливую волну злости, и в горле пересохло. Несколько раз сжал кулаки на коленях под столом, потом дотянулся до стакана и залпом выпил виски. Краем глаза увидел, что Карл с интересом наблюдает за ним. Карл, дело было в Карле. Зорн все еще держал пустой стакан от виски в руке и испытал бешеное желание затолкать его в рот этому мажору.
Ева взяла лист чистой бумаги на столе и написала несколько цифр. Карл моргнул, как-то нервно дернув щекой, быстро, без энтузиазма кивнул. Потом поспешно встал с кресла, резким жестом одернул пиджак, показывая, что разговор окончен.
Ева перешла на английский:
– Так я зайду в субботу?
– Нет, я сам найду вас.
Найтмер был уже у двери, распахнул ее, чуть не выпроваживая гостей вон.
– Буду ждать. – ответила Ева.
* * *
Зорн был рад выйти на свежий воздух, под яркий солнечный свет Они шли вдоль канала, и с каждой минутой ему становилось легче.
– Он похож на черта, Ева, на падшего ангела.
– Ты сейчас напоминаешь мне гея, который говорит, что феминизм – это уж слишком, – ответила она.
– О чем шла речь? – спросил Зорн.
– Я собираю кое-какую информацию, а он хороший специалист по гримуарам.
– И сколько мы планируем здесь пробыть?
– Мы?
– Да. Я передумал. Работаем, как договорились. Я ничего не спрашиваю, ты платишь двадцать процентов сразу и восемьдесят после доставки.
– По рукам. Как только я решу вопрос с Карлом, отсюда лучше поскорее убраться, да и посылку ждут в Стокгольме: заказчик начал нервничать.
Ева надела шляпу.
– Глупо пренебрегать оружием. Я подниму свои контакты и завтра найду что-нибудь не очень тяжелое для тебя.
– Нет, Зорн. Возьму пистолет – и прощай лицензия перевозчика.
– Ева, я рад, что ты так щепетильно придерживаешься кодекса перевозчиков, но те парни его, похоже, не читали.
Ева вздохнула.
– Я не могу потерять свой статус из-за двух преследователей. Если доставка будет скомпрометирована, мне не заплатят. Кроме того, смысл нашей сделки в том, что ты и есть мой пистолет.
– А если тебя подставили? Заказчик?
– Нет, Зорн, я толком не знаю, кто заказчик. Общаюсь через посредника.
– Ты сказала заказчику через посредника, что за тобой погоня?
– Да. Ответили, все под контролем. Просили ускорить доставку.
Зорн глянул на небо.
– Класс. Все, значит, под контролем. Обожаю. Тогда давай хотя бы поедим. Мы в последний раз ели больше суток назад.
– Во время доставки я обычно не трачу время на еду, но сейчас немного другая ситуация, – кивнула Ева. – Зайдем в супермаркет, тут рядом.
Зорн закатил глаза.
– Супермаркет?
* * *
Зорн проснулся рано. И увидел в неверном рассветном свете стоявшую над ним Еву. На ней были темно-синее короткое платье-футляр, высокие сапоги и бежевый плащ. А в руках она держала песочного цвета шляпу с длинными полями, которую и надела, почти скрыв лицо.
– Ты завтракаешь с королевой?
– Почти. С доктором демонологии.
Зорн потянулся и начал вылезать из спальника.
– Сейчас шесть утра. Очень не демоническое время.
– Как сказать. Зовут же Люцифера утренней звездой.
– И где проходит встреча с наместником утренней звезды?
– Где и положено: в церкви.
– Я иду с тобой?
* * *
Сегодня старуха-страж дремала перед корзиной. Зорн едва удержался, чтобы не помахать перед ее лицом рукой.
Они шли по набережной. Ева говорила отрывисто – то ли от быстрой ходьбы, то ли она все-таки нервничала, хоть и не подавала виду.