Летние истории
Собственный голос вдруг показался мне чужим, и я откашлялась.
— Мы ведь всегда остаемся собой. С самого рождения и потом всю жизнь… Но иногда мы от этого устаем. Наверное, поэтому и пьем. — Я с трудом облекала свои мысли в слова. — В жизни всякое бывает… что бы ни случилось, нам остается только идти и идти вперед, пока не умрем. Потому что жизнь продолжается. Но бывают моменты, когда невыносимо хочется убежать, спрятаться.
Протяжно выдохнув, я окинула взглядом кафе.
По громкой связи один за другим оглашали номера заказов. Но не нашего. Официанты с тележками сновали между столиками. За соседним женщина отчитывала маленькую дочку. Та сидела нахмурившись и упрямо поджав губы. Кончики волос, завязанных в два хвостика, прилипли к уголкам рта.
— Спрятаться от себя, — уточнила я. — От всего, что внутри… от своего прошлого, от воспоминаний. А некоторым недостаточно просто спрятаться на время — они хотят уйти от себя насовсем и больше никогда не возвращаться. Поэтому они кончают с собой.
Мидорико все так же внимательно смотрела на меня.
Я продолжила:
— Но на такое решаются немногие. Обычно люди просто время от времени играют с собой в прятки, накачиваясь алкоголем. Или не алкоголем, есть и другие способы. Иногда люди сами не понимают, почему делают это со своей жизнью, хотят остановиться, перестать убегать — и все равно продолжают… потому что просто не видят другого выхода. Но постоянно так жить тоже нельзя. Портится здоровье. Все вокруг начинают волноваться — типа, хватит себя гробить, давай завязывай. Они, конечно, правы. Но от этого становится только хуже.
Мидорико смотрела на меня прищурившись, будто пыталась рассмотреть что-то вдалеке. Замолчав, я уставилась на пустой стакан. Мне вдруг показалось, что на самом деле Мидорико спрашивала о другом и все, что я сейчас наговорила, совершенно не к месту. Девочка сидела неподвижно, сжав ручку в руке. Я заметила, что на висках у нее выступили капельки пота и, вздрогнув, одна за другой заскользили вниз.
Молчание нарушил бодрый голос:
— Простите за ожидание!
Это нам принесли еду. Проворно расставляя тарелки на столике, официантка широко улыбалась. В ушах у нее покачивались большие золотые кольца.
— Что-нибудь еще? — спросила она, продолжая улыбаться.
И, получив отрицательный ответ, свернула счет, вставила в прозрачный пластиковый цилиндр на столике и энергичной походкой удалилась на кухню. Мы принялись за еду.
Перед сном мама всегда пьет какое-то лекарство. Когда ее не было дома, я решила посмотреть, что это. Оказалось — сироп от кашля. Вчера там был почти целый пузырек, а сегодня осталось уже меньше половины. Неужели мама все это выпила? Зачем ей вообще сироп, она же не кашляет… В последнее время она худеет прямо на глазах. Недавно пришла и сказала, что по пути с работы упала с велосипеда, хотя была ночь, — а, нет, то есть как раз потому, что была ночь… я хотела спросить, все ли в порядке, но не могла, мы же не разговариваем. У меня просто сердце сжимается, я хочу столько всего у нее спросить… Мама, почему ты пьешь сироп от кашля? Мама, ты не ушиблась? Мама, тебе не было больно? Я видела по телевизору, что где-то в Америке отцы дарят своим дочерям на пятнадцатилетие операцию по увеличению груди. Мир сошел с ума, однозначно. А еще там сказали, что есть такая статистика, тоже в Америке, — женщины, увеличившие себе грудь, в три раза чаще совершают самоубийства. Интересно, мама об этом знает? Может, она передумает, если узнает… Я должна ей рассказать, обязательно. И вообще, поговорить нормально, спросить, зачем ей это все. Только смогу ли я? Как я буду обсуждать с мамой ее грудь… даже не представляю. Но я правда хочу это сделать. Хочу, чтобы все стало хорошо.
— Ну что, пойдем домой?
Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Пятна густых теней от зданий и аттракционов стали почти неразличимы. Легкий ветерок ласкал кожу. Посетители, то сближаясь, то отдаляясь, некоторые — держась за руки, некоторые — окликая друг друга по имени, неуклонно двигались в сторону выхода из парка.
— Мидорико, ты успела все, что хотела? — спросила я.
Она стояла с картой в руках и сосредоточенно проверяла, не пропустила ли какой-нибудь интересный аттракцион. Не отрывая взгляда от карты, девочка несколько раз кивнула, и мы потихоньку направились к выходу, слившись с редеющим потоком людей.
По правую руку на фоне потускневшего лазурного неба с желтоватыми разводами показалось колесо обозрения. Я задержала на нем взгляд. Казалось, что кабинки не двигаются вовсе, но на самом деле это, конечно, было не так. При виде того, как плавно, будто боясь оставить следы в небе, во времени или в человеческой памяти, вращается колесо, у меня защемило сердце. Мидорико встала рядом. Она смотрела в ту же сторону, что и я. Через некоторое время она похлопала меня по руке, а когда я обернулась, показала на колесо.
— Хочешь туда? — спросила я, и она энергично кивнула.
Когда мы подошли к аттракциону, перед входом ждали своей очереди две парочки. Подплыла свободная кабинка. Парень забрался туда первым, потом подал руку девушке, и та ловко запрыгнула внутрь, придерживая разлетающуюся юбку. То же самое повторилось и с другой парой.
— Ладно, Мидорико, ты иди, а я буду ждать вон там, возле ограды, — сообщила я и уже собралась отойти, но Мидорико замотала головой.
— Ты чего? — удивилась я.
Девочка показала рукой на колесо, а потом выразительно посмотрела на меня, видимо предлагая мне присоединиться.
— Я — туда?!
Мидорико решительно кивнула.
— Но я же говорила, меня на аттракционах мутит… даже на качелях. Сразу голова начинает кружиться, — оправдывалась я. — Еще и высоты боюсь. Например, я никогда не летала на самолете. И не собираюсь. Мне и так хорошо.
Однако никакие мои доводы не помогли — отступать Мидорико не собиралась. В конце концов я сдалась. Мысленно вздыхая, купила себе в кассе отдельный билет и вместе с племянницей отправилась к входу. На платформе, мимо которой двигались кабинки, больше никого не было: только мы и служащий в форме. Почему-то Мидорико пропустила несколько кабинок — видимо, успела выбрать какую-то особенную. И, дождавшись ее, проворно юркнула в открытую дверцу. Я поспешила следом, схватилась за перекладину и, мысленно проклиная все на свете, втиснулась внутрь. В этот самый момент кабинка качнулась, и от неожиданности я с размаху шлепнулась на сиденье. Закрыв дверцу на специальный засов, служащий с улыбкой помахал нам вслед.
Ни на секунду не отклоняясь от алгоритма, колесо продолжило свое неторопливое вращение, и наша кабинка поползла вверх. Я приподняла голову, изо всех сил стараясь не смотреть вниз, и уставилась в небо. Неба становилось все больше, а земли — все меньше. А Мидорико, прижав лоб к окну, наоборот, сосредоточенно разглядывала, что происходит внизу. Потом она скользнула на соседнее сиденье и точно так же прилипла к другому окошку. Конский хвост, в который были завязаны ее волосы, совсем растрепался. Выбившиеся прядки мягко спадали на шею, вились по плечам. Шея у нее была тонкая, плечи из-за просторной футболки казались еще у́же. Из шорт торчали загорелые ноги. Кожа на коленках слегка потрескалась от сухости. Одной рукой придерживая сумочку на поясе, а другую прислонив к окну, Мидорико смотрела на простиравшийся под нами Токио.
— Маки, наверное, сейчас уже едет домой, — сказала я.
Мидорико ничего не ответила, даже не взглянула на меня.
— Она вроде собиралась сегодня на Гиндзу. Где же это… кажется, здесь… а, нет, вон там, — показала я.
На самом деле с географией у меня дела обстояли плохо, и я совершенно не была уверена в своей правоте. Просто показала туда, где было больше всего высоток.
