Сага о двух хевдингах (СИ)
— Зачем же ты ушла в другие земли? — спросил Трудюр, подсаживаясь к Дагне ближе.
Она допила третью кружку и пихнула его в бок так, что его снесло с бревна.
— Это всё из-за десятой руны. Как только я доросла до хельта, дар усилился. Так всегда бывает. Я уже не хотела ни красоты, ни мужских взглядов, да и нечего уже было менять. Но стало хуже. Ко мне подходили даже те, кто меньше рунами, и требовали, совали серебро и золото, дарили корабли, трэлей, ткани. Особенно старался один ярл. И так он старался, что мне оставалось либо убить его, либо сдаться. Убить значит навлечь на себя кровную месть. И я решила уйти.
— А что, в Альфарики твой дар ослаб?
Альрик слушал ее очень внимательно. Тулле же прикрыл здоровый глаз и будто заснул.
— Вроде бы нет. Но тут всё иначе. В Альфарики хельтов не так много, и чаще всего это люди богатые зимами. Они умеют обуздывать свои страсти, к тому же все давно женатые, со взрослыми сынами и внуками. И они понимали, что жениться не смогут, а по доброй воле взять меня не выйдет. Слабых я привыкла отпугивать рунной силой, дуракам ломала носы и руки, и с меня даже виры не брали, ведь это они пошли против обычая. А еще тут хорошо, что все города под разными князьями. Было такое, что один князь захотел меня в наложницы взять, так я просто ушла оттуда в другое княжество. А вот с ремеслом выходило худо: никто не хотел нанимать бабу, к тому же без хирда. Здесь справляются с чудищами сами, особенно когда нужно кого-то до шестой руны поднять, и отдавать благодать с серебром никто не хочет. Я жила на то, что привезла с Северных островов, училась живой речи, ездила меж городов, убивала нападавших, знакомилась с людьми… А потом бонд в какой-то деревушке попросил меня убить чудище, что повадилось скот таскать. У него всего пятеро воинов было, да и те воины лишь на одну половину, а на вторую половину помощник кузнеца, гончар, плотник, кто-то там еще, и все карлы. Не хотел он почем зря людей терять, потому и согласился взять бабу-хельта. Тогда я и встретила Хотевита.
Живичи тоже слушали. Зря, наверное, Дагна говорит перед ними. Они же не ей служат, а ее жениху или вовсе отцу Хотевита, перескажут каждое ее слово и хорошо, если не переврут
— Он первый живич, который восхитился моей силой. Первый муж, который не испугался своей слабости передо мной. И первый человек, который захотел меня в жены, несмотря на мои зимы, безродность и ремесло. Он пошел против отца, получил шестую руну не в срок и не по обычаю, даже готов был уйти из рода и стать хирдманом возле меня.
— Такие были и прежде, верно?
Дагна вздрогнула, услыхав мягкий голос Тулле. Он всё еще сидел с закрытыми глазами, но лицо повернул так, будто мог ее видеть.
— Были, ты прав. Но я тогда только смеялась. Я хотела получить двадцатую руну и увидеть, что дальше, какую силу даруют мне боги. А как получила десятую, съела это Бездново сердце, поняла, что дальше нельзя. Дальше я не пройду.
— Потому что женщина? — снова Тулле.
— Наверное. Хотя нет. И да. Нет, потому что дальше нужен хирд. Нельзя дальше идти одной. От слабых тварей благодати чуть, а сильных одной хитростью не убьешь, нужна дружина. Да, потому что я испугалась. Оно меняет тебя, сильно меняет. Смогу ли я понести? Смогу ли разродиться? Какими будут дети? От мужчин-хельтов и даже сторхельтов рождаются обычные дети, но я ни разу не слышала про детей женщин-хельтов. Да и много ли таких было? В Северных морях есть бабы-хирдманы, но часто ли они доживают до шестой руны? Хёвдинги ведь всякие бывают. Альрик, вот ты бы взял женщину в хирдманы?
— От одной проку не будет, только свары в хирде пойдут. А много где их взять? Да и зачем? На корабле им ссать неудобно, в кровавые дни на тварь не возьмешь, иначе приманит раньше времени.
Теперь я знал, что такое кровавые дни у женщин. Фридюр мне объяснила. И тайна про девочек и их первую кровь разъяснилась.
— О том и говорю. Ладно, поговорили. Завтра выйдем, как рассветет. Озерную тварь чаще по утру видели. Попробуем овцой приманить.
* * *Мы выискивали эту тварь уже пять дней. Не просто ходили взад-вперед по озеру с овцой, болтающейся на веревке позади корабля, но еще вымеряли глубину. Где-то было глубже, где-то мельче, но чаще выходило пятнадцать-двадцать саженей по живичским меркам. А Коршун чуял руны через воду. Дагна проверяла его и на это: отправляла хельта в реку, и Коршун говорил, когда чуял его приближение.
Озеро велико, и тварь вряд ли сидела на одном месте, забившись под корягу. Или наоборот, спряталась в каком-нибудь омуте, что глубиной в сорок саженей, и дар Коршуна уже не дотягивался туда. Но что-то еще помимо обхода всего озера Дагна не придумала. Мы уже искупали в воде и живую овцу, и дохлую, и изрядно протухшую, пускали кровь в воду, а тварь всё не появлялась.
— Может, это и не тварь вовсе, а большая рыбина, — предположил я вечером пятого дня. — Бывают же сомы длиной с лодку! Или та же хуорка, что легко топит корабли, а сама при этом ни единой руны не имеет. Или киты!
— Может, — откликнулась Дагна. — И тогда я проиграла спор. Кто поверит, что все эти годы скармливал овец сому?
— Сомы на лодки не бросаются, а вот детей притапливают, — сказал Велебор. — Поспрашивать бы, не пропадают ли в какой прибрежной деревне дети?
— Они везде пропадают, — усмехнулся другой живич.
— Да, но вдруг где-то чаще?
Дагна подумала, а потом покачала головой.
— Надо было раньше разузнавать, а сейчас только время зря потратим. Пока все деревни обойдем, пока спросим. Многие и не заговорят с нами, с мрежниками, а потом по всей Альфарики пойдет молва, что северяне детей крадут… К тому же, если в деревнях верят, что это бог, а не тварь, так они могут и сами детей топить, в дар.
Альрик все эти дни сидел за прави́лом и молчал, будто обычный кормчий. И Тулле всегда находился рядом с ним, иногда напевал что-то вполголоса, иногда клал руку на голову Беззащитному, и всякий раз, когда я это видел, пугал меня. Значит, Альрику не лучше. Значит, тварь внутри него не спит.
Сейчас же он крутил в руке веточки, что-то плел и, не отрывая взгляда от поделки, словно невзначай спросил:
— А что, если тварь боится? Говорили ли корабельщики что-нибудь о ее рунах? Сколько рун они увидели?
— Думаешь, она слышит двух хельтов и потому не показывается? — удивился Дагна. — Но разве твари различают руны? Да и вообще твари не думают, а бросаются на все живое, чтоб сожрать.
— Это не так, — сказал Велебор. — Есть у нас чудища, которые живут и мирно охотятся на лесных зверей. Мы не убиваем их.
— А чудища эти прям чудища или прежде были людьми? — тут же поинтересовался Тулле.
— Тех, что из людей вышли, мы так и называем — вылюдь. Знаете, поди, что чем дольше живет вылюдь, тем меньше она похожа на человека. Тем чудищам уже больше сотни лет, и как угадать, переродились они до смерти или после нее?
Я сначала не понял, о чем говорит Велебор, а потом вспомнил, что по живичской вере твари — это люди, которых после смерти не приняла земля-матушка. А вылюди, значит, те, что живыми в тварь обратились.
— А почему же они на людей не бросаются? В Северных морях я ни разу не слышал, чтоб тварь обошла человека стороной, — продолжил спрашивать Тулле.
— В Северных морях, говорят, всякое чудище убивают, едва завидев, да только меньше их не становится. Это потому что вы не даете им перестрадать вину, вот земля их снова и снова выбрасывает из себя. За силой бегаете, а о правде не думаете.
— Как же их не убивать, если они людей пожирают? Целые хутора вырезают начисто, вплоть до последней курицы, — выпалил я. — На мой город огненный червь шел, так что, нам надо было самим перед его пастью лечь?
Велебор скривил лицо, но из-за длинного шрама, который странно извернул его рот и щеку, я не понял, что он хотел показать: злость, улыбку или удивление.
— Пусть бы шел. Пока никого не убил, трогать его было нельзя. Дома заново отстроить можно. Ты мне вот что скажи: правда ли, что ваши боги прежде были тварями?