Боевой 1918 год-3 (СИ)
– Наказат тэх, кто на Тшура коса сматрэл, это хорошо. Точно надо с тобой иду! Твой враг-мой враг.
Вот и вышло, что в столицу, нас едет в общей сложности двенадцать человек. Все входили в подразделение охраны. Причем, каждый отобран лично и скрупулёзно. Мне ведь с этими ребятами очень долго (как я надеюсь) по всему земному шару таскаться. Поэтому, при вербовке учитывалось всё – и общая авантюрность характера, и привычка держать язык за зубами, и решительность действий в сложной обстановке, и умение работать как в группе, так и в одиночку. Да там все качества перечислять запаришься. Но самое интересное (тут уж я сильно постарался) что парни, даже в нашей пропитанной самой различной агитацией атмосфере, оставались достаточно аполитичными. Даже где-то циничными. Однозначно присутствовала личная преданность командиру, а вот в остальном… Для парней, «своими» могли быть и офицер, и боец красного отряда, и простой обыватель. То есть, при общении с людьми они смотрели не на классовую принадлежность, а на суть человека.
Хотя, в каждом из бойцов, эта жилка – жить и судить об окружающих по справедливости, изначально присутствовала. Вот тот же Федор Потапов с Демидом Носовым и остальными приятелями-дембелями, пришли на помощь практически незнакомому человеку, помогая мне завалить охреневших от безнаказанности анархистов на станции.
Но, наверное, надо представить всех. Помимо Берга, Потапова и Носова было еще трое студентов. Михаил Федосов, Алексей Журба и Дмитрий Потоцкий. При этом, вся троица из Киевского политеха. Федосов с механического отделения, а Журба с Потоцким с инженерного. Свалили из Киева к родителям в Ростов, когда «небратья» объявили о создании своей республики. Точнее, когда на небольшом митинге в институте схлестнулись с апологетами идеи украинства. Где в бурной дискуссии и доказали их неправоту. Панове, собрав зубы с пола, мрачно пообещали устроить месть. Студенты не став дожидаться осуществления обещанного (тем более, что националисты, просто избиением бы не ограничились) покинули город.
Потом, уже в Ростове, наслушавшись моих выступлений, записались в батальон. Где я их и приметил. Парни – оторви и выбрось! Как их за все художества раньше не выперли с института, не представляю. Может, потому что при всем своем бардачном отношении к жизни (чем сильно напоминали современных мне студиозов) были очень грамотными ребятами? Во всяком случае, уже сейчас, хлопцы, советом и руками, активно помогали в модернизации нашей техники при работе на заводе.
В «ближниках» охраны присутствовал и бывший офицер. Подпоручик из драгун – Андрей Василенко. Виртуоз сабельного боя, у которого даже я учился владению длинноклинковым оружием. А то с ножами давно могу обращаться, но вот с саблями как-то не приходилось. Два моремана-сигнальщика Вячеслав Соболев и Иван Кутиков тоже пришлись в тему. Сильные и ловкие, будто пришли не с железных коробок, а с парусного флота, где постоянно по вантам бегать надо. При этом Кутиков, без всяких модификаций, обладал ночным зрением, как бы не таким же как у меня.
Еще была пара крестьянских парубков, из казачьих станиц – Леха Пузякин (худой и длинный парняга с широкими, словно лопата ладонями) и шустрый, словно капелька ртути Богдан Ерема (если что, Ерема – это фамилия). Ну а завершали «великолепную десятку» Борис Ивлеев – рукастый паренек с Путиловского, которого я выделил среди пришедших к нам людей Лапина и Сергей Приштин (в девичестве Соломон Рубинчик) – «дважды угнетенный». Серега получил это прозвище потому как относился к выкрестам. Папа его, исходя из каких-то внутренних убеждений, внезапно решил сменить веру и забив на Тору, перекинулся в православие. Вот и получилось, что их семью сначала гоняли в местечке – за превращение в гоев, а потом, после переезда, их же гоняли в городе, но уже как жидов. В результате чего Сергей вырос крепким, драчливым, но не сломленным. У человека был один минус – к евреям Приштин относился просто пипец с каким предубеждением. Но умел сдерживать порывы души, поэтому и прижился.
Что еще сказать за охрану? С ними я дополнительно занимался практически каждый день, поэтому бойцы получились – огонь. А главное – мы все как-то даже мыслили на одной волне что в общем-то тоже сильно способствовало душевному равновесию. Нет, у меня все бойцы в батальоне просто орлы, только вот за ними, как и за любыми солдатами, надо постоянно присматривать, дабы чего не учудили. Но это вполне понятно и привычно. У нас в Афгане, с личным составом, та же фигня происходила. Не, не в бою. Там все более-менее. Зато по возвращении в расположение… Толпа молодых мужиков (пусть даже в умат уставшая после выхода) способна на такие выходки, что уму непостижимо. Не зря говорят, что солдаты те же дети, только с большими херами. Вот мы и куролесили, доводя своих офицеров до седых волос. Разумеется, не нарочно, а вследствие отсутствия мозгов и присутствия огромного шила в заднице.
Но с десятком охраны, все получалось несколько по-другому. С ними взаимоотношения строились словно с офицерской группой спецназа. Нет и они учудить могут, но в меньшей степени и с гораздо меньшей частотой. Во всяком случае, окоп для «стрельбы стоя с лошади», рыли всего два раза.
Поэтому сейчас, принимая у хозяйственного Богдана тарелку, я кивнул и усевшись на нары, отдал должное каше. Пока ел, состав очередной раз остановился. Выглянувший в дверь Журба оповестил:
– Опять на семафоре встали. – и цыкнув зубом добавил – Когда только доедем? Это же не езда, а ёрзанье. Каждые полчаса останавливаемся!
С удовольствием потянувшись, ответил:
– Если учесть, что Подол проехали, то уже скоро на месте будем.
После чего, подхватив оставшиеся полбулки хлеба и отпластав кусок от шмата сала, спрыгнул с теплушки на насыпь. Похрустывая редким гравием прошел вперед, до пассажирского вагона и повернувшись к нему спиной, ударил каблуком по угольному ящику:
– Эй сова! Открывай – медведь пришел!
В ответ тишина. Но я не успокаивался:
– Мурзилки, не тупите. Паровоз скоро поедет, а вы без шамовки останетесь. У меня тут хлеб белый с салом…
Под вагоном зашебуршало и на свет божий появилась перемазанная угольной пылью мордаха пацана лет двенадцати. Он недоверчиво окинул меня взглядом, но заметив продукты в руках, прищурил глаз:
– Чегой-то это ты, дядька, нас словно голубей подманиваешь? Али еды у тя завались? Али жалостливый такой?
Я мотнул головой:
– Нет. Дело есть. А это – качнув в руке булкой, продолжил – задаток.
Мальчишка появился весь, и унюхав запах сала, гулко глотнув, деловито спросил:
– Чё надоть? Токмо сразу скажу, что у нас содомитов нема. Но ежели на стреме постоять надоть, то мы завсегда…
Пришлось успокоить:
– «Бугры»* не интересуют. А надо, чтобы вы, когда поезд на вокзал приедет, посмотрели кто в наш вагон зайти захочет. Ну и нам рассказали.
*Одно из жаргонных названий гомосексуалистов в начале века.
Мурзилка тряхнул головой:
– Не понЯл. А сами-то че? Глаза закроете, шоб их не видать?
– Нет. Мы раньше выйдем. Ну а вы глянете, кто на вокзале в теплушку ломиться станет. И если получится проследить куда они потом пойдут, то помимо жратвы еще и деньгами накину.
– Скока?
– Десять рублей дам.
Беспризорник шмыгнул, вытерев нос рукавом и показав в улыбке контрастно-белые на черной физиономии зубы, ответил:
– Вот теперича понЯл. А ежели не получится проследить?
Я пожал плечами:
– Тогда только два фунта белого хлеба и фунт сала. Мы вас ждать на площади будем. С той стороны, где башня с часами. Знаешь где это?
Собеседник утвердительно кивнул:
– Знаю. Ну ладноть. Заметано! Токмо ситный с салом вперед!
Сунул ему задаток, но мелкий прохиндей попробовал возмутиться:
– Э-э! Всё договоренное давай! А вот десять рублёв потома.
Я ехидно ухмыльнулся:
– Лохов на рынке поищи. Сладишь дело тогда и рассчитаемся.
Ничуть не расстроившийся пацан хмыкнул:
– Ну и ладноть… Долго вас ждать-то?