Мельничиха из Тихого Омута
Слова у песенки были простыми. Они запоминались легко, так же, как и незатейливый мотивчик:
- Будем, женушка, домик наживать. Поедем мы с тобою на ярмарку гулять, Купим черную курочку себе,
И будут все завидовать и мне, и тебе.
Моя курочка-цокотурочка,
По двору ходит,
Крылья расправляет,
Меня потешает.
Зернышки просит,
Денежки приносит.
Были там ещё куплеты про покупку уточки, гусочки, а потом бычка, но они не произвели на меня впечатления. Все мои мысли были заняты этой самой курочкой, о которой говорилось в начале песенки.
- Мамашенька, - продолжала я расспрашивать дальше, - а эту песню ваш сын сам придумал?
- С чего бы? - изумилась она. - Да её везде поют. Каждый на свой лад.
Моя великолепная теория потерпела крах. Значит, не Бриско - автор свадебной песни, а значит, я зря надеялась найти в словах подсказку. Но всё равно эта чёрная курочка не давала мне покоя. Где же я слышала про чёрных курочек? Разве только читала сказку, где к мальчику Алёше приходила во сне чёрная курица? Там эта несчастная курятина была министром в подземном королевстве... А у нас в наличии только водяные и ведьмы... Или я ещё познакомилась не со всей нечистью Тихого Омута?
- В Тихом Омуте тихо не бывает, - задумчиво произнесла я.
- Одевайся, давай, - Жонкелия спихнула меня с кровати. - Работа не ждет.
- Не ждёт, - согласилась я, вооружаясь гребнем, чтобы расчесать свою рыжую гриву.
Рыжая. хорошо, что Эдит - не зеленоглазая. Иначе судья точно обвинил бы меня в ведьмачестве. Судья. Но ведь он сам предлагал помощь. Может, не помощь, а намекал, что чистосердечное признание облегчит наказание?
Я припомнила всё, что говорил и делал Кроу с момента нашей первой встречи.
Да он сам - странный и очень себе на уме. Ещё и жена эта... с которой он в разводе... Вот бы узнать побольше, почему он развелся. Конечно, мне это ни к чему. Но вдруг окажется, что неудачная семейная жизнь судьи имеет отношение к делу Бриско? Ой, Светик, не придумывай оправданий, признай уже.
- Чего копаешься? - заворчала мамаша Жо, которая уже подвязывала платок. - Надо по ночам спать, а не по голубятням лазать.
- Угу, - согласилась я, крайне недовольная собой. Потому что роман с судьей (да и вообще с кем-либо) в мои планы попаданки не входил. И если мужчина потискал тебя и умилил своей неумелостью в поцелуях, это не значит, что ты должна терять голову и падать ему в объятия.
- Ты проснёшься сегодня или нет? - возмутилась Жонкелия.
- Уже, - сквозь зубы процедила я. - Так что не надо орать, мамашенька. Мы тут не глухие.
Но спустившись в кухню, старуха развопилась ещё сильнее - когда видела следы моего ночного боя. На полу валялись разбившиеся глиняные тарелки, корзинка со вчерашними питами и булочками, и всё это было присыпано солью из опрокинутой солонки, для завершения картины.
- Ты пьяная была, что ли? - ругала меня Жонкелия, приводя кухню в порядок. - Всё тут разнесла!
- Вас бы сюда, - ответила я, но даже не обиделась, потому что сейчас не было времени на обиды.
Мало того, что мельницу оккупировали водяные вкупе с ведьмами, но Жонкелия была права - курочки курочками, а никто не сделает работу за нас.
Несколько дней я только и делала, что пекла питы для клиентов, привозивших зерно на помол, готовила на разные лады рыбу и яйца, пекла вкусные блинчики и варила похлёбки из солонины и круп, чтобы наши работники (которые трудились вполне себе на совесть), были сыты и довольны. Жонкелия выполняла роль надсмотрщика (что ей очень нравилось), и параллельно выдергивала лук, потому что его пора было сушить и обрезать. А ещё привезли дрова, и надо было заплатить тому, кто их переколет, а потом перетаскать в дровяник, укладывая ровными поленницами.
Иногда у меня голова шла кругом, когда я прикидывала, сколько ещё необходимо сделать, чтобы по-человечески пережить предстоящую зиму. Иногда хотелось поплакать, потому что казалось невозможным осилить всё это - и работу на мельнице, и готовку, и стирку, и работу в огороде.
Но я запрещала себе нюнить и каждое утро принималась за дело с удвоенным усердием. И ещё я всё время думала и делала записи на той бумаге, которую ссудил мне доктор Ларк. Конечно же, я делала записи и для него - трижды в день очень внимательно наблюдая, какие птицы вьются вокруг мельницы. Но это были только сойки и воробьи. Голуби не появлялись (чему я была очень рада, в отличие от доктора).
Не появлялся и мой ночной невидимый гость - я не слышала больше шепота о курочках, и оставалось только гадать, что послужило причиной затишья. В деревню я не ходила намеренно, потому что ещё не решила, как вести себя с Модести, Хизер и прочими красотками, застигнутыми мною с поличным. Сами они никак не давали о себе знать, и я решила пока притвориться, что ничего особенного не произошло.
Оставался ещё судья Кроу, который каждый день проезжал мимо на своем вороном. Обычно я поджидала его на дороге, с завязанной в узелок чашкой, в которой были либо блинчики, либо сахарные пышки, либо яичные конвертики с рубленой солониной или рыбными кусочками. Мы с судьей обменивались парой фраз о погоде, желали друг другу доброго дня, и я, вручив угощение, убегала домой, а судья ехал дальше, уныло поглядывая в сторону мельницы.
Я умышленно не заводила разговора о том, что произошло ночью возле голубятни, а когда судья пытался делать намеки, сразу прощалась.
Вечером я снова поджидала его, чтобы забрать пустую чашку и вручить другую - с ужином, но снова отказывалась говорить о чем-либо, кроме погоды и работы на мельнице.
Мельница - вот что сейчас было самым важным. Пока ремонтировали мельницу графа, я старалась не упустить ни одного грошена, старательно складывая в поясную сумочку монетку к монетке, а вечером записывая доходы. Жонкелия ворчала, что я совсем обленилась, но не мешала мне заниматься тем, что казалось ей совершенно ненужным.
А у меня, наконец, появилось время для бухгалтерии, потому что теперь на мельнице жили два мужика, которые таскали мешки и засыпали зерно в жернова.
Но я взяла задаток у графа, и надо было задаток оправдывать.
Поэтому я прихватила с собой почти все деньги, когда в заранее оговоренный день вместе с господином Квакмайером и ещё одним уважаемым господином отправилась в город, чтобы заключить договор по долгу. Уважаемый господин - мой второй свидетель - оказался деревенским шорником, у жены которого я покупала масло и сметану отменного качества. Он вольготно расселся в повозке лавочника, наслаждаясь путешествием, насвистывал и ласково поглядывал на меня и на Сюзетт, которая поехала в город вместе с отцом.
Время от времени шорник начинал вполголоса напевать песенки про прекрасных дев, чьи щечки румянее яблок, но после многозначительного покашливания Квакмайера смеялся и умолкал.