Платформа

– Нет.
– Это значит, что я могу до тебя дотянуться. Это значит, что я когда угодно могу до тебя дотянуться.
Он пристально смотрел на меня, голос его был сух и тих, взгляд устрашающ. Я почувствовал, что трясусь. Слово «дотянуться» обрело новый смысл, когда его произнес этот человек. У отца Благодатного проявлялся похожий тон, когда он читал проповеди об адском пламени, но отец Пеллонхорка обещал дотянуться до меня так, что угроза адского пламени моментально выцвела. Настоящий страх был здесь.
– Твой отец рассказывал мне про тебя, Алеф. Знаешь, что он говорил?
– А ваш сын о вас совсем не рассказывает, – ляпнул я, не подумав. Не знаю, зачем я это сказал, но, сказав, немедленно понял, что это была ошибка.
Пауза. Он ничего не ответил. Я подумал, что монитор завис, – настолько был неподвижен отец Пеллонхорка и так долго это продлилось.
– Мой сын… – сказал он тихо.
Его грудь поднималась и опускалась. Стена позади него оказалась не такой гладкой, как мне почудилось. Она была вся в бороздах и оспинах, покрыта чем-то вроде штукатурки и небрежно выкрашена, словно в бункере. Где он находился?
– Вы будете друг за другом присматривать, я знаю. Твоему отцу я доверяю, и теперь вижу, что у него есть достойный наследник. – Он расслабился, или, по крайней мере, устроился поудобнее в своем кресле. – Семья важнее всего, Алеф. Мой сын этого не понимает, но знает, что неприкосновенно. И знает, что ты неприкосновенен. Знает, что, если он когда-нибудь причинит тебе вред, это будет как убить собственного брата. И даже хуже. Тебе не нужно его бояться. Итан Дрейм дает тебе слово.
Я слышал об Итане Дрейме, но мы с Пеллонхорком были на Геенне, а Итан Дрейм – нет. Его слова ничего для меня не значили.
Неожиданно он показался мне усталым. Подстегнутый этим, я спросил:
– Где вы?
Его взгляд снова сделался острым.
– Я всегда рядом. – Он посмотрел вбок, потом опять на меня. – Итак. Твой отец услышит, что этот разговор состоялся, но большего ему знать необязательно. Он в курсе, что не стоит расспрашивать ни меня, ни тебя. Не обсуждай ничего со своей матерью, и это не причинит ей никакого вреда. – Он помедлил и добавил: – Матери Пеллонхорка рассказывать нельзя. Но ему передай, что мы побеседовали. Больше ничего. Этого будет достаточно.
Все это он высказал, не дожидаясь ответа. Отдавать приказы ему было привычнее. Я подумал о своем папе, о том, в чем мы были похожи, связанные числами и кодами, глубокими абстракциями, и попытался представить, что объединяло Пеллонхорка с его отцом.
– Не связывайся со мной больше. Обращайся к Гаррелу или Трейлу, если возникнут проблемы.
На этом все и закончилось. В следующее мгновение он исчез. Когда монитор очистился, а дверь открылась, я задался вопросом, какие вообще могут возникнуть проблемы.
КлючСоб 7: ад
В тот день, когда мы впервые совместно исследовали порносферу, Пеллонхорк меня вербовал. До тех пор он был одинок, но теперь я разделял его вину.
Однако я не чувствовал себя особенно виноватым. Я знал, что грешен в глазах церкви, но у меня было представление о том, каково должно приходиться грешнику – пламя во снах, осуждающий голос Бога в голове, телесные страдания, – и ничего этого со мной не случилось. Я анализировал свою веру и делал первые шаги к тому, чтобы ее отбросить.
Но, с точки зрения Пеллонхорка, я был теперь так же виновен, как и он, и это укрепило нашу дружбу. Я стал единственным, с кем он мог поговорить о своей вине и об адских мучениях. А адские мучения, как я скоро понял, занимали его очень сильно.
Но мы, конечно, говорили не только о грехе. Когда Пеллонхорк был в особенно хорошем настроении, я рискнул спросить, чем занимается его отец.
– Он ничем не занимается. За него всем занимаются другие. Он просто говорит им, что делать.
– Как священник, – сказал я. Мы удалялись от поселка. Было возгрешенье, и в голове у меня вертелась утренняя проповедь, обычная смесь набожности и угроз, которые переставали меня пугать. Мы с Пеллонхорком направлялись к пустоши за пурпурными холмами, где можно было найти муравейники, чтобы тыкать в них палками, и поселковые отстойники, чтобы кидаться в них чем попало.
– Не совсем. Он криминал. Он иногда приказывает убивать людей. Он лучший криминал в Системе. Порносферу видел? Он ей управляет. – Пеллонхорк ускорился, размахивая руками, высоко подпрыгивая и притворяясь птицей.
Я догнал его.
– Он ей управляет?
– Может, не всей порносферой, – сказал он, – но и другими штуками тоже. Твой папа на него работает.
– Мой папа людей не убивает.
– А мой папа говорит, что твой слишком глубоко завяз, чтобы уйти, что бы там ни думала твоя мама. Я сам слышал. Смотри, вон он. – Он подобрал палку, подошел к высокому муравейнику и достал из кармана ножик, чтобы ее заточить. Ему потребовалось три стремительных движения ножа. Даже в том возрасте он был силен и сосредоточен. – Вот, держи.
– Что значит «слишком глубоко завяз»?
– Не знаю. Я просто это слышал. Держи палку, Алеф.
Я взял ее. Он подобрал вторую и тоже ее заострил.
– Еще он говорит, что твой папа полезный. И он ему доверяет. Это хорошо. Он почти никому не доверяет. Наверное, поэтому мы сюда и прилетели. В других местах сейчас не безопасно. Здесь мне безопаснее, хотя я и люблю папу. И мама тоже. – Он посмотрел на меня так, словно я собирался в этом усомниться.
Мы умолкли, чтобы сберечь дыхание. Муравейник был выше наших голов. Мы принялись раскапывать этот твердый конус из слюны и земли. Вскоре он начал гудеть – муравьи подавали дрожащий сигнал тревоги. Пеллонхорк работал над заметным бугром в боку муравейника, а я тянулся вверх и чертил окружность, намереваясь сшибить верхушку. Труд поглотил меня с головой.
– Алеф! – взвизгнул Пеллонхорк.
Я остановился и увидел, что его палка внезапно провалилась в бугор, и Пеллонхорк, потеряв равновесие, упал на муравейник. Потом, спотыкаясь и размахивая палкой, отшатнулся прочь. На его руку забрались муравьи, они кусали и жалили. Я бросился стряхивать их с него, и они переползли на меня. Боль была немедленной и ужасной, и я закричал. Не знаю, сколько времени мы скребли и колотили друг друга, но в конце концов с муравьями было покончено.
Пеллонхорк уселся и громко захохотал.
– Над чем смеешься? – спросил я.
– Над тобой. – Он передразнил мой крик.
– Боль была адская, – сказал я.
Его лицо утратило выражение. Он воткнул свою палку в землю.
– Не адская, – сказал Пеллонхорк тихо. – Ты разве отца Благодатного не слушаешь? Не бывает такой боли, как в аду.
– Может, и не бывает, но смеяться надо мной не надо. Мне было больно. Это не смешно.