Вторая жизнь Марины Цветаевой: письма к Анне Саакянц 1961 – 1975 годов
Весь трогательный сценарий спасения мнимых утопающих (Адино паническое письмо — Ваша реакция — внезапно возникшая необходимость посоветоваться именно Давиду (так! — Т. Г.), именно со мной, именно о Гарике! [1028] Именно в единственный Давидов и Инкин выходной! и т. д. и т. п.) — светел и сердечен, как настоящий сценарий эпохи расцветающего коммунизма! И даже сверх того! Но, Анечка милая, ради Бога никогда не тормошите людей и сами не тормошитесь по «сигналам» А. А., ибо их, обычно, дает сердце, не опирающееся на мало-мальский рассудок; а в каждом настоящем сигнале требуется эти два компонента. Дело в том, что у нас в Тарусе есть два прекрасных и опытных врача, один из коих — автор понравившихся Вам воспоминаний [1029]; я была у него (на дне рождения его «правнука», вернее, правнучатого племянника); он в три секунды разобъяснил мне, что у меня не рак и не поджелудочная железа; всё это я пыталась прокричать Вам по телефону — но тщетно; Вы жужжали и гудели так, что прорваться было невозможно; то немногое, что Вы слышали, понималось Вами наоборот… и т. д. Кошмар!
Я хотела было, в наказание А. А. за ее недопустимое паникерство (чисто эмоциональное и связанное с посещением Ольги Николаевны, которая, кстати, уже встает, весела, бодра и т. п.), — предъявить именно ее Давиду, под видом меня; но Инка, приехавшая в качестве буфера, увы, помешала этому… А жаль!!! — С прелестным добродушием, так мило отличающим меня от всех прочих живущих на земле, я включилась в ваш сценарий, охотно рассказывала Давиду про Гарика все то, что он знает лучше меня, и милостливо дозволила его доброте и психиатризму ощупать меня трепетными руками и выслушать краснеющим ухом. Он был чрезвычайно внимателен, и вообще очень мне понравился, ибо в нем заложено столько же раввина, сколько и врача. Со временем из него получится хороший врач; сейчас же он слишком молод, и поэтому у него совершенно отсутствует утверждающее, убеждающее начало, особенно необходимое психиатру; это приходит с опытом. Именно поэтому не создалось прочного контакта с Гариком, которому во враче (да и многим) требуется опора, утверждение, сила (не о гипнотической речь!), а не вопрос. Ответ, а не вопрос… Эту «слабинку» Гарик почувствовал с первой встречи. Сейчас Давид способен помочь лишь тем, кто (как Инка, скажем!) верит ему с первого взгляда; но ведь в его области более половины больных — упорствующих…
Относительно перевода: я попрошу умеренную и целесообразную отсрочку; «соавтора» мне не надо, ибо Вы забываете о том, что речь идет о стихотворном переводе большой вещи, требующей, помимо, предположим, знания языка, еще и умения «стихослагать», справляться со сложными стихотворными формами, с определенным, несколько архаизированным, стилем русского языка… и т. д. Никакая Лепина и прочие «испанисты» не лезут в эти ворота; кто лезет — тот и переводит самостоятельно и не нуждается в «анонимном» (тем более!) соавторстве. А мне «редактировать» чужие огрехи труднее и огорчительнее, чем свои собственные. Только что получила Вашу записочку от 9-го (письма идут 3–4 и до 5! дней!).
1) Я против двух заявок в одно и то же «Искусство»; да они и не пройдут. Сейчас надо жать на пьесы, думается мне, т. е. (всегда) запускать вперед наиболее проходимое, чтобы оно открыло путь следующей стадии. Если, скажем, пошла бы книга по «эстетике», отстранив собою пьесы, то пьесы в результате могли бы долго не увидеть света; «эстетика», собранная воедино, может (да и должна!) вызвать определенный идеологический отпор определенной части критики. Думаю, после выхода (даст Бог) тома в «Библиотеке поэта», надо будет схлопотать заявку на том прозы (биографической, очерковой и т. д.), может быть, в Гослите же; тут уже большая «опора» в том, что ряд вещей, кусочками или целиком, появляется в периодике; а потом уж «эстетика». Так мне думается. А Вам? — (Кстати, почему не вернули письмо Владимира Николаевича? Надо ответить, а я уж и не помню, что он писал!) Второе: я хотела бы заняться примечаниями к Пушкину по возвращении в Москву в ноябре, вместе с Вами; то, что делаем (более или менее) совместно, лучше и делать в худшем случае на расстоянии телефонного провода и вблизи архива. Вести переписку по возникающим вопросам — нелепо и отнимает время, которого нет. Последнее тарусское время хочу, сколько возможно, двигать перевод; в Москве будет куда труднее и дёрганее. 3) Шухову написала более или менее то же, что и Вы; кроме того — знакомым относительно покупок номеров «Простора» туда же, о чем сообщала Вам.
Инка совершенно больна — и душой и телом; я в ужасе, что она в таком состоянии приезжала, и мы с ней даже и двух слов сказать не могли друг другу. Что касается ее участия в рифмовке подстрочника гишпанца, то Сашка напортачил, но она еще и, сверх того, наврала; приходится каждую строку сличать с подлинником. Слава Богу, что он есть, и слава Богу, что сама более или менее разбираюсь; ей это — куда сложнее; у абсолютно ей незнакомого языка — свои сложности. Целую, спешу — а письмо дойдет Бог знает когда! А. А. целует.
Ваша А. Э.Гарик Суперфин [1030] собирается публиковать очерк МЦ о Мандельштаме в каком-то университетском вестнике — сказала Инка. Куда конь с копытом… [1031]
Всё забываю: Людмила получила все деньги, бесконечно благодарна, крыша покрыта.
25
15 октября 1965 г.Милый Саакянец, пришла Ваша бандероль и тронула, и обрадовала нас бесконечно. Дело в том, что Кафка [1032], щедро «отваленный» M-me Райт [1033], оказался дефектным (надо же!) — туда «вмонтировали» еще пол-Грегора (который печатался в «Иностранной литературе») — зато вышло полтора еще чего-то, еще неустановленного нами. Впрочем, Ритин экземпляр оказался вполне кафковским! Спасибо и за Пьяфицу; хватит с нас и трофименковской, за Юнгерше [1034] «бегать» не обязательно…