Цусимские хроники. На восток
Отобедав чем бог с губернатором послали, журналисты двинулись верхами в тайгу. По пути Ляпунов обрисовывал им вкратце ту ситуацию, что сложилась на острове после высадки японского десанта. Исправляя свои ошибки, вперед по ходу движения генерал-губернатор отправил нарочных с приказом убирать с глаз долой все, имевшее отношение к военному делу, а начальникам гарнизонов лично встречать прибывающих и организовать в селе Петропавловском интервью с местными жителями и бойцами обороны, столкнувшимися со зверствами японцев.
Там уже были собраны фотографии и прочие вещественные доказательства. Для тех, кто не удовлетворится увиденным, подготовили проводников и вьючных лошадей для продолжения «экскурсии» до мест преступлений, совершенных японской военщиной. Однако и услышанного, а особенно увиденного в Петропавловском хватило за глаза.
Когда через день вся эта кавалькада вернулась в Корсаков, рейд порта был почти пуст. На нем остался только большой грязный угольщик, стоявший на якоре в дальнем углу, уже почти в губе Лососей. Недалеко от пристани одиноко дымил бывший госпитальный пароход «Орел», да у стенки в ожидании стоял «Быстрый», уже наглотавшийся угля и воды для обратного перехода. Больше, кроме катеров и прочей портовой мелочи, никого не осталось.
Вернувшихся репортеров было не узнать. Уезжавшие в тайгу за экзотикой и сенсацией веселые, довольно молодые люди, за одни сутки превратились в уставших и измотанных жизнью ветеранов. Разговаривали мало. Не смеялись вообще. Отобедать на дорожку дружно отказались, а вот «на посошок» приняли охотно, и не по разу, не особенно выбирая марки напитков, больше ориентируясь на их крепость.
Уже после того, как представительная делегация отчалила из порта (американцы и бразилец на попутном «Орле» двинули в САСШ, а прочие европейцы ушли на «Быстром» во Владик), Ляпунов, тяжело вздохнув, сказал стоявшему рядом новиковскому лейтенанту Максимову:
– Эк их придавило-то! Да и то сказать, дохляки они, иностранцы эти, против наших-то будут. А ведь и наших казачков многих с души воротило, как нашли все это. Одно дело, когда в бою от плеча до седла, а чтоб вот так… стариков да баб безоружных рядами! Они б еще людоедов себе в союзники взяли, против нас воевать! Мать их в бабушку английскую… После столь мудреного завершения фразы моряк с явным уважением посмотрел на сухопутно-судебного генерал-губернатора.
А во Владивостоке командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Бирилев только спустя несколько недель согласился, что идея сгонять миноносец на Сахалин, причем один из всего трех, оставшихся в базе хоть сколько-то боеспособных эсминцев, да еще «сдернув» его с верфи из ремонта, была вовсе не блажью наместника, а расчетливым ходом на опережение.
Спустя всего десять дней после той вечерней короткой пресс-конференции одновременно в русской, немецкой и французской печати вышли газеты с сенсационными статьями о зверствах японских регулярных войск, творимых в период кратковременной оккупации части южных территорий Сахалина.
В статьях подробно описывалось, как японские ОФИЦЕРЫ собственноручно обезглавили более сотни местных жителей, преимущественно женщин и стариков, пойманных в лесах и собранных в селе Соловьевка. Без объяснения причины и суда! Похоронами японцы себя не утруждали и оставили трупы прямо там, где они лежали.
Так же подробно описывались их действия против штабс-капитана Ильяс-Давлета Мирзы Даирского. Понеся большие потери в стычках с отрядом этого смелого офицера, уже перед самой своей эвакуацией они смогли заманить его в засаду. В ходе боя в отряде появилось много раненых. Чтобы спасти остальных своих бойцов, штабс-капитан остался с ранеными и сдался в плен. Но захватив их, японцы стали медленно и мучительно резать сложивших оружие людей мечами и штыками, вынуждая таким образом остальную часть отряда тоже сдаться под честное самурайское слово.
Когда же оставшиеся в лесу сто тридцать человек вышли и тоже сложили оружие, их связали и избили. После чего на их глазах зарезали всех раненых, бросив их там, где они лежали, и увели пленников в тайгу. Там их всех также закололи штыками, а командира отряда и зауряд-прапорщика Хныкина командир японской роты, командовавший засадой, лично изрубил мечом и приказал закопать. Это все вскрылось, когда тела офицеров решили перезахоронить на военном кладбище в Корсакове. Потом нашлись свидетели из партизан и из местных охотников.
Примерно так же стало известно и о судьбе отряда штабс-капитана Бронислава Грото-Слепиковского. Когда в одном из боев он был убит осколком снаряда, японцам удалось окружить отряд и уговорить сдаться на почетных условиях. После капитуляции тело командира отряда японцы похоронили с воинскими почестями, после чего объявили остальных бандитами и поголовно расстреляли. В том числе и жен нескольких добровольцев. Причем раненых добивали выстрелами в упор и штыками, после чего побросали всех в ямы на захваченных укреплениях и засыпали землей.
Однако делали это наспех. Когда после окончания боев погибших решили перезахоронить со всеми почестями, в одной из таких могил среди множества тел обнаружили сестру милосердия Прасковью Миронову, 22 лет, раненную дважды. Сначала шрапнельной пулей, которую извлекли и перевязали рану, а затем штыком. Но вместо обработки второй раны, ее зарыли заживо. Судя по положению тела, она пыталась выбраться до самой своей смерти 19.
К моменту выхода этих статей английское правительство уже объявило о рассмотрении возможности отправки на Дальний Восток мощной броненосной эскадры из состава своего Средиземноморского флота. Но публикации, быстро разошедшиеся по всей Европе, подняли такую волну, что окончательное решение вопроса отложили, а после и вовсе отменили.
В преддверии парламентских выборов, до которых оставалось менее полугода, такая новость произвела просто ошеломляющий эффект. Противники правящей консервативной партии смогли ее обыграть максимально результативно, добившись в итоге бесспорной победы на политическом поле.
Американский президент Рузвельт, к своему счастью, еще не успел сделать громких воинственных заявлений, ограничившись широко распространенными в печати за океаном пространными рассуждениями о желательности создания самого благоприятного климата для океанской торговли. Максимально обтекаемые формулировки его высказываний ни к чему не обязывали. А кровожадные вопли в Конгрессе, только начавшие набирать силу, по мере принципиального изменения общественного мнения постепенно и незаметно сошли на нет.
Таким образом, совершенно неожиданно для всех получилось, что четырехдневный «круиз» всего одного эсминца с немногочисленными пассажирами без единого выстрела и капли пролитой крови остановил целые эскадры броненосцев, уже готовые двинуться к Владивостоку.