"Фантастика 2023-193". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
– Ну и что?
– А он ухитрился доску от нар отодрать и давай их гонять. Еле угомонили. В больничке они сейчас все, вот тебе и что. Его и сюда-то везти – еле-еле в автозак засунули. Так что гляди, Кудрявый, поосторожнее, когда прописывать станете. – И с лязгом захлопнул окошко.
– Во как, – удивленно присвистнул старый вор и недоуменно уставился на новичка, гадая, что за ком с бугра угодил к ним в хату. Положить троих голыми руками…. Такое дорогого стоит. Да и доску отодрать от нар – это ж какую силищу иметь надо. А с виду и не скажешь – бичара бичарой, причем, судя по запаху, весьма опустившийся. Вот, кстати, еще одна загадка: с виду явно не абрек, не чурка, а почему ж тогда не стал мыться? Загадка.
А ларчик просто открывался. Заведенный в моечный зал архиепископ вначале недоумевал, зачем его сюда привели, а когда понял (уж очень часто вертухай повторял слово «мойся», выразительно показывая на душевую кабину), то отказался наотрез. Помнится, совсем недавно, не далее как в начале прошлого года, он уже мылся разок, так куда больше? Что ж теперь, ему каждый месяц, что ли, мыться?
– Такого и прописывать впадлу, – презрительно заметил Музыкант.
– Раз по понятиям положено, значит, придется, – возразил Кудрявый и, глядя на горделиво вскинутую голову Райнальда, уточнил: – Но не сразу. Прыткий уж очень. Может, и не новичок вовсе.
– Как же не новичок, когда не поздоровался, когда в хату вошел, – встрял Сынок.
– Так-то оно так, только… – Кудрявый задумался, решая, как поступить. Опять же и набор статей тоже вызывал невольное почтение. Судя по нему, этому лохматнику корячилось как минимум Три Петра, так бывалые зэки называли срок в пятнадцать лет. Но здесь такой срок получался только при большой удаче, а скорее всего, странному пассажиру светила вышка, стало быть, терять ему, если что, уже было нечего. Поэтому Кудрявый и пришел к благоразумному выводу: не торопиться и для начала подойти к странному новичку с особым бубновым заходом. Однако успеха подсевший поближе к новичку Музыкант не имел – мужик продолжал сопеть и угрюмо отмалчиваться.
Тогда решили завлечь его в карточную игру, благо опытный картежный шулер Американец был подлинным мастером своего дела. Но и тут получилась осечка. Как он ни заманивал Райнальда сыграть кон-другой, но архиепископ, внимательно повертев в руках пару карт, иронично хмыкнул и наотрез отказался играть, решительно помотав головой.
– Не принялся лох, – пожаловался Американец Кудрявому.
– Не иначе, как засек что колода кованая, – добавил Сынок, помогавший Американцу в завлекаловке, и сделал недоуменный вывод: – Выходит, он только прикидывается валенком, а на самом деле косяка гонит. И вообще, не нравится он мне. Надо бы на правилку его поставить.
Кудрявый с ироничной улыбкой посмотрел на Сынка, который вот уже третьи сутки вертелся вьюном, пытаясь всячески угодить старому вору в надежде, что тот впоследствии, если что, замолвит за него в дальнейшем словечко.
– Главное, чтоб он мне понравился, – осадил он Сынка.
– Так ты из него решил армянскую королеву сделать? – оскалился тот. Для опущенных в тюрьме существовало много разнообразных прозвищ, но то, что Сынок выбрал именно это, почему-то не понравилось Кудрявому: «Уж больно прыток молодой, не по чину лахает, надо бы его приструнить»…
– Хайло заткни! – негромко, но увесисто проворчал старый вор в законе. – Я тебе что, беспредельщик? – И протянул со вздохом: – Ну и народец пошел. Даже прикупить лошка толком не умеют, все самому приходится делать. – И он, кряхтя, встал со своей койки и поплелся из королевского угла к Райнальду.
Вот тут-то фон Дасселю повезло в третий раз. Поначалу он продолжал молчать, мрачно взирая на подсевшего к нему Кудрявого, но чуть погодя, когда вор уже начал терять терпение, впервые за все время пребывания в России, улыбнулся. И улыбка эта оказалась столь искренней и простодушно-радостной, что даже у матерого Кудрявого, имевшего за плечами шесть ходок и проведшего в зонах больше половины сознательной жизни, в груди что-то приятно екнуло.
А дело было в том, что безрукавка на Кудрявом на миг распахнулась и архиепископ углядел на волосатой груди вора татуировку, изображавшую руки, закованные в кандалы и сжимающие распятие. В общем-то стандартное клеймо для уголовников, обозначающее верность воровским законам. Плохо разбираясь в особенностях церковных учений, колымский художник, сработавший ее лет двадцать назад, для простоты рисунка изобразил крест четырехконечным. Потому-то фон Дассель, днями ранее решивший, что его не иначе как забросили за грехи в диковинный ад-мир, где победило ненавистное ему православие, а кругом можно было увидеть только византийские восьмиконечные кресты, заметив татуировку, посчитал, что перед ним единоверец-католик. Да и как иначе, если чуть ниже рисунка была вытатуирована надпись на латыни: «Audaces fortuna juvat», что означало «Удача сопутствует смелым».
– Ну вот, – добродушно протянул Кудрявый и, самодовольно ухмыльнувшись, повернул голову к сокамерникам, давая понять, что процесс пошел. – А скажи-ка, паря, как на духу, честным сидельцам-бродягам…
Договорить он не успел, ибо в это время надрывно заскрежетал замок и через несколько секунд массивная железная дверь широко распахнулась и вертухай вызвал «с вещами на выход» вначале Американца, затем Музыканта, а чуть погодя еще пятерых – всех из пристяжи Кудрявого. В конечном итоге в камере остались лишь Кудрявый, Сынок, фон Дассель и еще двое забитых мужичков, оказавшихся в СИЗО впервые, да и то с мелочовкой – драка по пьянке, хотя и с причинением тяжких телесных одному из пострадавших.
Почуяв неладное, Кудрявый сурово распорядился:
– Ну-ка, Сынок, зашли маляву в Индию, а то мне вся эта чистка что-то не нравится. Не иначе как мусора очередную пакость затеяли. Ты сам-то, ежели что, подпишешься за меня?
– Нашел о чем спрашивать! – горячо возмутился тот. – Да я….
«Индией» уголовники называли камеру, где находились самые авторитетные воры, которые могли ответить на любой вопрос и знавшие все тайные и скрытые механизмы сложной тюремной жизни.
– Ладно, ладно, остынь, верю, – кивнул Кудрявый, хотя успел по достоинству оценить и бегающие глаза Сынка, и его трусовато подрагивающий голос.
Ответа из Индии вор получить не успел: замок в двери зловеще заскрежетал и через несколько секунд камера заполнилась – вошло сразу семеро. С минуту они потоптались на пороге, спокойно ожидая, пока дверь за ними закроется и утихнут шаги надзирателя, после чего стоящий первым неспешно направился к Кудрявому и, усевшись без приглашения на соседнюю койку, лениво произнес:
– Трясун я. Привет тебе принес от Паши, которого ты неделю назад обидел не по понятиям, прижмотив кой-что. Сам по-доброму взятое отдашь или как?
Остальные шестеро как-то лениво и очень медленно вытащили руки из карманов, раскрыли ладони и выяснилось, что у каждого из них есть какое-то оружие: так, например, у самого ближнего к Кудрявому из раскрытой ладони вывалился железный крюк на крепкой цепочке, у длинного худого парня в руках оказалась складная дубинка, а у самого маленького – деревянные нунчаки.
Кудрявый мгновенно понял, в чем дело. Выругав себя за промах недельной давности, когда он, не устояв перед соблазном, тиснул в вагоне поезда увесистый дипломат с целым состоянием – триста лимонов, или, если по курсу, пятьдесят штук зеленью, вор с тоской понял, что сейчас придется расплачиваться. Причем, даже если он скажет, где запрятан дипломат, спасения все равно ждать нечего – как пить дать замочат. Да и не было там уже всей суммы – часть он, как и положено, в первый же вечер снес в общак, а еще часть прокутил в кабаке, обмывая воровскую удачу.
Узнал он о том, кому принадлежал дипломат, уже на следующий день – по городу поползли слухи, что владелец его – уральский авторитет Паша-Цветомузыка, личность легендарная и уже перешедшая в высшую лигу – Паша скупал большие уральские заводы, как какие-нибудь овощные палатки или табачные ларьки, и даже начал интересоваться большой политикой.