Физрук 2: назад в СССР (СИ)

— Ну что, коллеги, — обратился я к ним. — Как у вас со временем сегодня, после уроков?
— Мы свободны! — дружно откликнулись они.
— Тогда мы идем в гости к Карлу Фридриховичу! — резюмировал я. — Будем обсуждать вашу идею… Глядишь, и придумаем хороший сюжет.
Пацаны смутились, но согласно кивнули. Я их оставил одних, продолжать обсуждение. А на большой перемене подтвердил Рунге, что можно сегодня ждать гостей. Плохо только, что Илгу я не мог предупредить, что задержусь. Привык быть один, вот и не догадался спросить номер ее рабочего телефона. Да что — номер! Я ведь даже не знаю, где она работает! Знаю только, что логопедом или кем-то вроде этого. Детским психологом. Впрочем — это же тоже почти педагогика. Может, уточнить у директора? Он, наверняка, знает, где в городе занимаются с детьми с нарушениями речи?
И я направился в кабинет директора. Однако силы, управляющие моей судьбой еще не исчерпали все, заготовленные для меня сюрпризы. В приемной меня перехватила завучиха, о которой я уже и подзабывать стал. Не в том смысле, что не встречал ее больше — каждый день она инспектировала учительскую, проверяя: весь ли преподавательский состав в наличии — но вот меня она некоторое время не дергала. И вот — приспичило! Впившись в меня сверлящим взором, старуха Шапокляк прошипела:
— Александр Сергеевич, уделите мне пару минут!
  
Глава 14
 
Какого черта ей от меня понадобилось? Эвелина Ардалионовна пропустила меня в небольшой закуток, который служил ей кабинетом, а на самом деле был выгородкой в приемной. Старательно меня обошла, чтобы не дай Маркс, не прикоснуться, заняла стратегическую позицию напротив и, понизив голос почти до шепота — ну да, стеночки-то в ее кабинетике тоненькие — произнесла:
— Я вызвала вас для серьезного разговора, товарищ Данилов.
— Слушаю вас, товарищ Царева! — нарочито громко откликнулся я.
Она нервно оглянулась, словно боялась, что кто-то нас и впрямь подслушивает, и прошипела:
— Речь идет о вашем моральном облике, Александр Сергеевич.
— А что с ним не так?
— Вы зачастили к своему ученику Кривцову Толику…
— Я имею право знакомиться с бытом своих учеников.
— Верно, но кого еще из них вы посещали?
— Пока — никого, — не стал врать я.
— Вот видите! — обрадовалась завучиха. — А у Кривцова одинокая мать!
— То есть, вы хотите сказать, что если у кого-то из моих учеников не полная семья, я не имею права их посещать?
— Не юлите, товарищ Данилов! Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.
— Если вас это утешит, Эвелина Ардалионовна, больше я не намерен посещать своего ученика Кривцова. Сосредоточусь на изучении бытовых условий других учащихся.
— Я рада, что сумела достучаться до вашей совести, — чопорно сообщила она. — Мы обязаны соблюдать моральный кодекс строителей коммунизма неукоснительно!
— Даже, если это идет вразрез с нашими чувствами?
Шапокляк опешила. Она явно не ожидала такого поворота темы.
— У настоящего коммуниста не должно быть порочных желаний, — пробормотала завучиха.
Я шагнул к ней, приблизившись вплотную. Вырваться она не могла, а позвать на помощь было ниже ее достоинства. Она смотрела на меня выпученными глазами, не зная, чего от меня ждать.
— Все очень просто, товарищ Царева, — прошептал я. — Не надо приходить на работу в костюмчике старой девы… Наденьте что-нибудь более интересное… Сделайте модную прическу, макияж… Купите туфли на каблуке… И когда он заметит это, войдите к нему в кабинет, закройте дверь на ключ и начните медленно раздеваться…
Эвелина Ардалионовна была близка к обмороку и беззвучно хватала ртом воздух, когда я покинул ее закуток. Секретарша директора смотрела на меня с восхищением. Несомненно она слышала хотя бы часть нашего с завучихой диалога. К Разуваеву я не стал заходить, решил спросить у Раечки, где в городе может работать логопед? Она сказала, что в Литейске есть специализированный детский сад для детей с нарушениями речи, а также — соответствующие группы в обычных дошкольных учреждениях.
 
Это несколько осложняло ситуацию, но можно было попробовать позвонить хотя бы в специализированный детсад. Печально, конечно, что я не знаю даже фамилии Илги… Муж называется… Однако вряд ли у них там несколько сотрудниц со столь экзотичным для советской глубинки именем… Я попросил Раечку отыскать мне номер этого детского спецсада, ибо у нее, как у всякой правильной секретарши, был под рукой городской телефонный справочник.
Она поелозила пальчиком по страницам, взяла бумажку и выписала на нее номер. Я ее поблагодарил, забрал листок и вышел в учительскую — оттуда можно было позвонить. Правда, в учительской находился не только телефон, но и мои коллеги. В том числе — и женского пола. И хотя они тщательно делали вид, что им не интересно, кому я собираюсь звонить, но все же навострили ушки, когда я принялся набирать на диске номер. Некоторое время на том конце провода никто не отвечал. Я сидел и слушал повторяющиеся гудки.
Наконец, в трубке щелкнуло и старушечий голос прошамкал:
— Детский садик «Белочка» слушает!
Я набрал в легкие побольше воздуха и сказал:
— Добрый день! Попросите к телефону Илгу, пожалуйста!
Произнеся это, я зыркнул на Людмилу Прокофьевну и Екатерину Семеновну, и те стремительно отвернулись, словно это могло помешать им подслушивать.
— Кого? — переспросила старушка на другом конце провода. — Иру?
— Да не Иру! — едва не заорал я. — Илгу! Илгу Артуровну!
— Ах, Артуровну! — расслышала, наконец, моя престарелая собеседница. — Сейчас приглашу…
В наушнике раздался громкий стук. Видать, старушенция положила трубку на стол. Я слышал, как она шаркает ногами. Потом хлопнула дверь. Я ждал. Прозвенел звонок. Коллеги начали расходиться по своим рабочим местам. Из приемной выскочила Шапокляк, увидев меня с трубкой возле уха, поджала губы, схватила журнал и выскочила из учительской. Наконец я услышал в трубке быстрый перестук каблучков, послышался шорох и любимый голос произнес:
— Да!
— Илга, привет, это я!
— Добрый день! — откликнулась она. — Что случилось?
— Ничего. Все в порядке, — быстро проговорил я. — Я только хотел предупредить, что задержусь немного после работы. Приду, расскажу — почему…
— Хорошо, — сказала жена. — Спасибо, что предупредил. До вечера!
— До вечера, — сказал я в трубку, в которой уже раздавались короткие гудки.
Удивительный человек. По ее интонации совершенно невозможно понять, как она относится к ситуации. Вот и сейчас, расстроилась ли она из-за того, что я задержусь или ей все равно?.. Ничего. Со временем я разберусь в нюансах психологии Илги и мне станет легче ее понимать. А пока придется принимать — как есть. Я тоже взял журнал и отправился на урок. Наблюдая за тем, как пятиклашки делают упражнения, я думал о том, что, конечно же, мог бы отменить на сегодня встречу у Рунге, ну или они могли бы пообщаться без меня, но это будет проявлением слабости.
После уроков мы с Толиком и Алькой направились к Карлу Фридриховичу. Пацанята шагали притихшие. Видимо, им прежде не доводилось ходить к учителям в гости. Ну да. На них все махнули рукой. Собрали в один класс, который спихнули молодому преподавателю физкультуры — мне, то есть. А для того, чтобы сделать хорошую мину при плохой игре, приклеили ярлык «экспериментальный». Как будто эти пацаны кролики, а не люди. Ладно, разберемся… Главное, чтобы не вставляли палки в колеса.
Преподаватель немецкого встретил нас в подъезде. Видимо, для того, чтобы «фрау Миних» не задавала нам лишних вопросов. В тихой, чопорной квартире Рунге вкусно пахло. Увидев антикварную мебель, восьмиклассники совсем оробели. Разулись, поснимали курточки и застыли, не зная, что делать дальше. Хозяин принял у них одежку, повесил в шкаф. Потом проводил в гостиную, где они уселись, сложив исцарапанные лапки на коленях. Пай-мальчики, да и только!
Меня Карл Фридрихович позвал на кухню.