Дни стужи

Одновременно с этим двое его людей обстреляли ухоженный бревенчатый дом Сибиряка из недавно купленных гранатометов. Третий, чуть подождав, полоснул по выбегающим фигурам из древнего автомата, который хранили как раз для такого случая – патронов к нему было немного.
И тут над разгорающимся пожарищем взметнулась воронка смерча, засасывающая в себя все и всех. С длинным тяжелым всхлипом-вздохом Хасан вернулся в себя, после чего нападающие скрылись в темных переулках, все так же бережно поддерживая Песчаника под руки.
* * *
Хацкий метался по Москве.
Пропажа агентов – ах черт, как не вовремя. Майор понимал, что они, скорее всего, убиты. И бумаги, бумаги Загорцева… Вероятно, сгорели! Наверняка там было немало интересного. Но сейчас это уже было не важным. Гость стучал в виски, все вокруг виделось через красноватую дымку, майор не мог сидеть на месте, тело лихорадочно требовало движения. «Пора, пора!» – раздавалось в голове, и майор мчался, уже не скрываясь, к дому, который давно наметил первой целью.
В квартиру постучал коротко, властно, ему открыл заспанный денщик и не успел ничего ни сказать, ни понять. Коротким движением майор воткнул ему в глаз длинный тонкий кинжал, придержал падающее тело и прошел в квартиру начальника столичной полиции. Обереги, призванные защищать начальника, уже сработали, но майор лишь мотнул головой, отгоняя навалившееся жжение.
Гость не обманул, теперь Хацкий был под защитой иных сил – темных и страшных, но до чего же могущественных!
В спальне послышалось шевеление, что-то тяжело упало, и майор вошел туда, доставая пистолет.
Два раза выстрелил в волосатую широкую грудь под распахнувшимся халатом, посмотрел в раззявленный рот, выстрелил еще раз, в голову.
Сегодня ночью надо было сделать очень многое.
* * *
Город не спал.
Засветились бело-голубым светом окна давно заброшенных, покрывшихся стеклисто-слизистым налетом зданий, тянувшихся вокруг Октябрьской площади. Заметались по ним ломаные тени, пополз белый дым, от которого мертвел и похрустывал воздух. Немногочисленные извозчики, поджидавшие случайных седоков, в ужасе нахлестывали лошадей, пытаясь уйти от неведомой напасти. Те, кому это удалось, потом годами рассказывали о нечеловеческих криках, которые слышали позади. Ни один из них не оглянулся, чтобы посмотреть, что там происходит.
По пустым подъездам ходили плакунцы, стучали в двери квартир, бились в окна домов, дети залезали под кровати, а взрослые, трясясь от ужаса, творили крестные знамения и обереги.
Кому-то помогло.
Другие не выдерживали голосов в голове и того, что видели в окнах, и распахивали двери.
Белые седоки поворачивали пустоглазые лица к застывшим попутчикам и улыбались. И долго в ночи мчались лошади, не в силах убежать от того, что ехало в санях.
Сходили с ума ведуны и слухачи, кричали в колыбелях малые дети – все те, кто мог видеть и чувствовать то, что происходит за границами привычной повседневной Яви. Город казался им наливающейся зеленоватым гнилостным светом полусферой, к которой из невыразимо далеких глубин, откуда-то из-за пределов Мироздания приближалось нечто.
Нечто, что навсегда изменит мир, в котором не будет места жизни.
За полночь пошел снег.
Густые хлопья медленно плыли сквозь черное безветрие, милосердно укрывая обезумевший город.
* * *
Оба проснулись одновременно.
В комнате было приятно находиться – свежо, пахло чистым снегом и теплым хлебом, за окнами падали на снег красные лучи зимнего рассвета и светлело небо.
Снаружи послышались голоса, хлопнула дверь, захрустел снег под сапогами, звякнуло железо.
Голоса были встревоженные, и Стас с Иваном одновременно слетели с постелей, в мгновение ока натянули одежду и, на ходу всовывая руки в рукава полушубков, заторопились к выходу.
– Вот это да, – присвистнул Иван.
По хорошо расчищенной дорожке к входу в Приказ шел Шаман. За ним, отстав на полшага, следовала Ниула. От ворот бежал за ними инок с коротким палашом, видимо, охранявший вход; от храма, взрывая снег, спешили еще двое вооруженных, и пара молодцев с оружием на изготовку осторожно подбиралась к дорожке с двух сторон.
– Стойте! Это мои гости! – раскатился в воздухе зычный голос отца Сергия. Он отодвинул друзей и неторопливо двинулся навстречу прибывшим.
Подойдя ближе, Шаман вежливо поклонился, и Ниула повторила его поклон. Распрямляясь, она цепко огляделась по сторонам, увидела Ивана и чему-то едва уловимо улыбнулась.
А его словно обожгло этим взглядом темных непроницаемых глаз, в самой глубине которых плясало что-то такое, от чего полыхнуло внутри и стало невыносимо жарко даже на морозе.
– Проходите, вас проводят, – сделал приглашающий жест Сергий, дождался, когда за гостями закроется дверь, и подозвал одного из иноков. – Стрелой к порубежникам. Передай, что я прошу приехать как можно скорее, и скажи: отец Сергий просит поставить под ружье всех. Не сегодня завтра придется повоевать. Всерьез повоевать.
Молча поклонившись, инок исчез.
– Идемте, чада, готовиться будем.
– К чему, отец? – зачем-то спросил Стас. Он и так понимал, но вопрос вырвался сам собой.
– К битве, чадо, к битве со злом, – похлопал его по груди Сергий.
Собрались в том же зале, что и ночью. Карта все еще лежала на столе, и Сергий развернул ее так, чтобы было видно всем.
Посмотрел исподлобья на Шамана.
– И к чему этот спектакль? – он говорил с Шаманом, как со старым знакомым, так что Иван сделал себе зарубочку. Очень интересно, что и когда свело их вместе и что Якут для Приказа делал. Конечно же, были у Якута и Сергия общие дела – в этом Иван не сомневался.
– Время дорого. Надо было сразу к тебе, – отозвался Якут. Смотрел он при этом почему-то на Ивана. Увидел, что тот поймал его взгляд, и улыбнулся.
– Думаешь, это оно? – спросил монах.
– Не думаю. Знаю, – ответил Якут.
Сергий как-то сжался и словно бы усох и постарел. Жестче сделались морщины вокруг носа и глаз. Пусть на миг, но дрогнула рука на простом деревянном посохе, и только сейчас Стас понял, насколько стар этот человек. И сколько ему приходится нести на старых, хоть и мощных до сих пор плечах.
– Он идет из мира в мир, и ведет его дитя. Невинное дитя приводит Его и дает руку, ведя в мир. И Он пожирает дитя и близких его, и растет, заполняя мир собой и покоряя его, пока не станет мир Единым и не будет исполнять волю Его. И, заполнив мир, оставляет его слугам своим, и срывает его с Древа Мироздания, словно гнилой плод, и бросает в Черную Кладку, где, подобные мерзкой икре древнего чудовища, копятся, источая в Великое Пространство смрад, покоренные Им миры. Те миры полны жизни, которая хуже всякой смерти, и не жизни уже, а непрерывного ужаса, из которого нельзя сбежать в другие миры и рождения.