Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
– Где халат? Не могу найти…
Тут мы обнаружили, что не хватает еще некоторых вещей; подбор их был очень странным – это были поношенные Люсины и мои вещи (в их числе мои домашние брюки и любимая мной синяя куртка, купленная еще Клавой и заштопанная Руфью Григорьевной после того, как куртку изгрызла собака Малыш), мои очки. Более ценные Люсины вещи, лежащие на самом виду, не были взяты.
На следующий день приехала Лидия Корнеевна и попросила что-то показать ей из написанного мною. Тут я обнаружил, что в коробке для документов лежит совсем не то, что там находилось. Исчезло письмо Брежневу, машинописный и рукописный текст первого варианта этих воспоминаний – то, что я успел написать за 5 первых месяцев работы. Это была первая кража, или конфискация – называйте, как хотите – в многолетней истории моего “труда Сизифа”. Но, в отличие от судьбы этого мифологического персонажа, у меня каждый раз на вершине горы оставался кусочек камня, с такими мучениями поднятого мною наверх. Кажется, Сизиф был осужден за то, что не захотел умереть, когда этого от него потребовали боги. Что ж, в таком случае аналогию можно продолжить – я не захотел замолчать по желанию “земных богов”…
Из коробки исчезла также подборка нескольких десятков адресованных мне писем с просьбой о помощи и черновики ответов на некоторые из них, в большинстве составленные Софьей Васильевной Каллистратовой. Исчезли также многочисленные письма с угрозами убить или искалечить меня и моих близких и копии многих моих общественных обращений по разным поводам и других документов, в основном (кроме письма Брежневу) уже опубликованных. Вместо этого коробка была аккуратно заполнена такой же массой других писем и документов, менее важных и интересных, которые до этого лежали в нижнем ящике секретера. Несомненно, все это было делом рук КГБ (кража вещей, вероятно, форма маскировки).
Это был фактически негласный обыск! Через четыре года Люсе в поезде устроили уже официально оформленный обыск; до этого КГБ применял лишь “стыдливо-условные” методы…
Само собой разумеется, что дверь в нашу квартиру была заперта на ключ, когда мы уходили, и оказалась исправно запертой при возвращении. Проблемы ключей для КГБ никогда не существовало – там у них для этого достаточно специалистов.
Мы сделали заявление прессе о пропаже документов и моих воспоминаний, а также письма Брежневу. Мы заявили также, что, ввиду неоправданной затяжки рассмотрения Люсиного заявления о поездке в Италию, после 3 января мы будем считать отсутствие ответа отказом и начнем бессрочную голодовку. Боря Альтшулер достал (не без трудностей – это “дефицит”) 40 бутылок “Боржоми” и привез нам в двух авоськах, мы положили их под секретер и кровать – места-то у нас мало.
Перед самым Новым годом позвонил заместитель начальника Московского ОВИРа Зотов и сообщил, что Люсе разрешена поездка».
БА:
Что касается систематических негласных обысков, то приведу один маленький, можно сказать, комический эпизод конца 1970-х, которому сам стал свидетелем. Сахаровы на неделю уехали в Ленинград, и московская квартира на улице Чкалова осталась пустая. Случилось так, что я зашел к ним сразу после их возвращения, и первое, что почувствовал еще в лифте, – это дикую вонь. В квартире вонь еще в десять раз сильнее. Прихожу на кухню, там Елена Георгиевна чистит холодильник. Здесь же и Андрей Дмитриевич. «Сейчас еще что. А вот что было, когда мы вошли!» Что случилось? В их отсутствие в квартире побывали «гости» и среди других своих дел выдернули из розетки шнур холодильника. А в морозильнике лежало мясо, которое в тепле, естественно, протухло и через неделю кишмя кишело червями. Чтоб неповадно было заниматься антисоветской деятельностью. Но вонь – это смешно, а когда угрожают убить годовалого внука – это не смешно. Что должен делать любой нормальный человек в такой ситуации? Только молчать, оцепенев от страха за малыша. Вот так все и молчали. А Сахаров был совершенно нормальный человек с естественными человеческими реакциями и очень большой ответственностью перед близкими. Значит, замолчать? Вместе со всей страной? Смириться с тем, что ОНИ победили, применяя ТАКИЕ методы воздействия? Смириться для Сахарова тоже было невозможно, тем более что он ясно понимал, в какую пропасть, на какую очередную бойню ведут страну. Приходилось искать нетривиальные выходы из безвыходных ситуаций.
Годы правозащиты – до 21 января 1980-го; письма и посетители, Софья Васильевна Каллистратова
1979 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:
Сахаров:
Январь – апрель. Отвечает на вопросы корреспондента газеты «Вашингтон Пост» о еврейской эмиграции, норвежского журналиста – о движении за права человека в СССР. Подписывает коллективное письмо о преследовании журнала «Поиски». Пишет открытое обращение в Президиум ВС СССР в защиту крымских татар.
1 марта. Едет в Ташкент на суд над М. Джемилевым.
Пишет письма в защиту Ю. Ярым-Агаева, Ю. Орлова, Н. Щаранского.
14 марта. Снова едет в Ташкент на суд над адвентистами.
Отправляет очередное письмо в защиту крымских татар в адрес Л. Брежнева, передает это же письмо французскому президенту Жискару д’Эстену.
Пишет письма в защиту В. Макеевой, о помиловании политзаключенных И. Менделевича, Ю. Федорова, А. Мурженко.
Рассекреченные документы:
14 апреля. Ю. Андропов информирует: «…академик А. Сахаров по собственной инициативе посетил посольство Франции и передал консулу адресованное президенту Жискару д’Эстэну письмо от своего имени, “письмо крымских татар” и составленный им список гуманитарных вопросов, касающихся судьбы крымских татар».
16–17 апреля. Члены Политбюро «вкруговую» читают информацию Андропова.
Сахаров:
Май – июль. Присоединяется к документу группы «Хельсинки» с требованием свободы всем заключенным членам Хельсинкских групп в СССР. Обратился к «Международной амнистии» выступить в защиту М. Кукобаки, к Международному симпозиуму психиатров в Сан-Франциско с призывом защитить С. Глузмана.
Поставил подпись под совместным заявлением польских и советских правозащитников с призывом поднять голос в защиту чешских и словацких правозащитников.
Август – октябрь. Подписал коллективное обращение к правительствам СССР, ФРГ и ГДР с просьбой опубликовать полный текст советско-германского пакта о ненападении 1939 г. и секретных документов к нему.
26–29 сентября. В Вашингтоне, в здании Конгресса, проходят Третьи международные «Сахаровские слушания».
Обращается к премьеру Государственного совета Китая в защиту Вэй Цзин-Шэна [93].