Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

Сахаров все-таки сумел устроить так, что средства массовой информации снова заговорили о нем. Письма протеста против преследований Анатолия Щаранского или даже голодовка в защиту Щаранского получили бы очень небольшой отклик. Но средства массовой информации подняли страшный шум по поводу бедной девушки, которая хочет соединиться со своим мужем, и единственное преступление которой состоит в том, что она вышла замуж за человека, “виновного” в том, что он, будучи уже почти взрослым, позволил своей матери выйти замуж за Сахарова. Русские попались в ловушку. Со всех сторон их осаждали одним-единственным вопросом: “Почему вы не даете этой бедной девушке уехать?” – и им нечего было ответить. Они даже не могли прибегнуть к стандартной советской лжи, вроде той, когда Щаранского называли агентом ЦРУ. Их представители за границей вместо того, чтобы говорить о важных вещах с влиятельными людьми, вынуждены были искать правдоподобные ответы на вопрос: “Почему вы не даете бедной девушке уехать?”
Сахаров победил. Лизе было позволено воссоединиться с мужем. Но Сахаров выиграл и нечто гораздо большее.
Тактика Сахарова продемонстрировала глубокое понимание не только того, как работает советская система, но и психологии средств массовой информации на Западе. Его победа вышла за рамки простого освобождения невестки. Воспользовавшись всеобщей заинтеpесованно-стью, всеобщим вниманием, он, не теряя времени, снова обратился к миру с призывами в защиту узников совести и отказников».
БА:
И в конце описания этих фантастических событий – живая картинка, наглядно показывающая, что удар, который эта победа Сахарова нанесла КГБ СССР, был весьма чувствителен. С 22 ноября по 4 декабря Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна держали голодовку дома, 4 декабря их принудительно поместили в разные больницы г. Горького. 8 декабря в палату Сахарова пришел высокий московский чин КГБ по фамилии Рябинин, который, как вспоминает АДС, сказал: «Я уполномочен заявить вам, что ваше требование может быть рассмотрено в положительном смысле, но предварительно вы должны прекратить голодовку». Сахаров потребовал встречи с женой. Такой же разговор в тот же день Рябинин провел с Еленой Боннэр, и она тоже потребовала свидания с мужем. В семь вечера ее привезли в областную больницу, где был Сахаров, они встретились в кабинете главного врача и дали согласие прекратить голодовку после того, как по их требованию в качестве гарантии Рябинин тут же связался с Президентом Академии А. П. Александровым.
И в тот же вечер было заявление ТАСС, что вопрос с выездом Алексеевой решен положительно и что Сахаров и Боннэр прекратили голодовку. Об этом сразу радостно заявил и президент США Рональд Рейган, ликующие передачи по «голосам» продолжались всю ночь. На следующее утро, это было 9 декабря, я, тоже обрадованный, пришел на улицу Чкалова, увидел там радостных Лизу и Наталью Викторовну. А вскоре в дверь позвонил курьер – вручил Лизе повестку в назначенный час, днем, явиться в Главную приемную КГБ СССР – это на Кузнецком Мосту за гастрономом № 1 (через несколько месяцев моей жене и мне тоже пришлось там побывать). Мы пошли вместе, Лиза вошла в нужный подъезд, а я остался ждать у входа в гастроном.
Через полчаса она выходит, совершенно убитая: ей в грубой форме сообщили, что никуда она не поедет, никакой выездной визы ей не будет. Я говорю: «Звони журналистам». Она так и сделала из ближайшего телефона-автомата. Мы пошли домой, а когда входили на улице Чкалова, в подъезд – тот самый у которого сейчас мемориальная доска Сахарова, – с нами вместе в подъезд ввалилось трое молодых веселых американских телевизионщиков, откликнувшихся на Лизин звонок, с кучей аппаратуры. Мы вместе поднялись на лифте, вошли в квартиру, сильно удивив Наталью Викторовну. Помню направленную на меня телетрубу и вопрос (по-английски, эти ребята не знали русского): «Что вы можете сказать о заявлении президента Рейгана, что Сахаров прекратил голодовку?» Я ответил кратко: «He was deceived» («Его обманули»). Потом Лиза подробнее рассказала им про визит в КГБ, я переводил. Конечно, эта сенсационная новость тоже всколыхнула весь мир. На следующий день Лизу вызвали в ОВИР и выдали выездную визу.
О таких «играх» КГБ также пишет Сахаров в связи с победой 1985 г. – получением разрешения Елене Георгиевне прервать ссылку и выехать в США для операции на сердце (см. в главе 28).
Леонид Литинский (друг семьи Сахарова – Боннэр, в книге [5]):
«Проскочили с голодовкой, что называется, на волоске, с зазором всего в пять дней – 13 декабря 1981 года Ярузельский ввел у себя военное положение, и внимание всего мира переключилось на Польшу. Что ж, смелому и Бог помогает».
Сахаров:
«Итак, мы голодали 13 дней в квартире и 4 (точней, 4 с половиной) в больнице. Все это время нарастала кампания в нашу поддержку. Очень активно действовали Таня и Рема в Европе, Алеша – в США и Канаде. В целом Запад понял наши мотивы и правоту. Многие эмигранты и диссиденты оказались менее к этому способны (культ идеи, борьбы, политики, моей личности, еще какой-то чепухи)…
В один из первых дней голодовки Лиза позвонила Наташе Гессе в Ленинград и попросила ее приехать. В этом разговоре Лиза сказала: “Приезжайте, пожалуйста, мне очень плохо” – такие слова Лизе совсем не свойственны. Наташа немедленно приехала – ее поддержка и советы очень много значили для Лизы. В это неописуемо трудное для нас морально время Наташа приняла на себя часть натиска некоторых советчиков из числа друзей и диссидентов с их жестоким и неумным стремлением добиться от Лизы каких-либо действий с целью прекращения голодовки. Кто-то в эти дни (да и потом) говорил, что не понимает, как могла Лиза сама не объявить голодовки. Но если бы она так поступила, то погубила бы нас всех: ее стойкость, понимание и активные действия во время голодовки и сразу после ее окончания, до того момента, когда в руках у Лизы оказалась виза, были абсолютно необходимы.
В общем Лиза – молодец. Некоторые спрашивали, как может Руфь Григорьевна сидеть в США и не приехать немедленно туда, где голодает ее дочь. Опять же ее приезд тогда был бы катастрофичным по своим последствиям. Как я уже писал, Лиза, Руфь Григорьевна, Алеша, Таня, Рема действительно сумели выстоять морально в труднейшем и мучительном положении, энергично и умно действовать.
12 декабря Лиза и Наташа приехали в Горький. После некоторых проволочек (во время которых, кстати, выяснилось, что мы записаны в больнице под другими фамилиями) их пропустили к нам. Сначала их хотели очень быстро увести, но мы сумели этому воспротивиться, и они пробыли у нас около 3-х часов. Для меня это был последний раз, когда я видел Лизу перед отъездом. Конечно, она плакала, но я одновременно видел новое для меня выражение ее глаз – впервые счастливое за эти четыре страшных года. Ради одного этого стоило пройти через все то, что мы пережили…
Из аэропорта Лиза прислала мне в Горький телеграмму, в ней были слова – “уезжаю счастливая и зареванная”…»
Елена Боннэр (из книги «Постскриптум» [28]):
«Мы праздновали мой день рождения 15 февраля 1983 года вдвоем – оба были нарядно одеты, были цветы, Андрюша рисовал какие-то плакаты, я стряпала так вдохновенно, будто ожидала в гости всю свою семью. Было много телеграмм из Москвы, из Ленинграда, от детей и мамы. То, что я наготовила, мы ели три дня. Но пришло время все же пополнить запасы, и я поехала на рынок – день был, по горьковским нормам, теплый и ясный. Когда я вернулась, и Андрей открыл дверь на мой звонок, я не узнала его: чисто выбрит, серый костюм, розовая рубашка, серый галстук и даже жемчужная булавка (я подарила ее в первую горьковскую зиму – на десятилетие нашей жизни вместе). “Что случилось?” – в ответ он молча протянул мне телеграмму, она была из Ньютона. “Родилась девочка Саша Лиза девочка чувствуют себя хорошо все целуют”. Когда я прочла телеграмму, Андрей сказал: “Это не девочка, это голодовочка”!