ТАСС уполномочен заявить
– Вы видели, что полицейские стреляли от живота?
– Может, и не видел, может, показалось мне так…
– Пошли в парк, постоим на том месте, где все произошло, повспоминаем, а?
– Пошли, – согласился Архипкин, страдающе посмотрев на Дулова. – Только я не помню ничего, говорю ж, от страха занемел даже.
…В парке Архипкин остановился в том месте, где неизвестный бросил сверток, кивнул на пику:
– Вот тут он повис.
Славин подошел к забору: виден узенький переулок, идет под гору.
– Когда стрелять начали, он бежал, петляя? – спросил Славин.
– Не, он петлять начал, когда на велосипед прыгнул.
– Ах, у него там велосипед стоял?
– Ну да. К стене прислонен был. Дамский.
– Переулок в улицу упирается… Он куда повернул – направо или налево?
– Ясное дело, налево – там под гору идет, убегать сподручней.
– А куда ведет та улица?
– Не знаю, я выхожу с посольства редко, по-ихнему-то не понимаю, заплутаешь еще…
– Та улица ведет к вокзалу, – сказал Дулов. – Она вливается в проспект, там трамвай, много машин, там его не возьмешь.
– Вы убеждены, они его не убили? – спросил Славин.
– Я выскочил из квартиры на балкон, мне все видно было… Он ушел, потому что они бежали вниз по переулку и никого перед ними не было. А когда они добежали до конца переулка, стрелять не стали, видимо, он махнул проходными дворами, там их много, – сказал Дулов.
– Проверили?
– Да. Если б они его убили, по радио сообщили непременно: нас лягнуть не преминули бы, – убежденно сказал Дулов. – Наверняка ушел.
– Он седой был? – спросил Славин.
– Да и не поймешь… Пегий, – ответил Архипкин. – А может, блондин, выгорел, может…
– Одет был во что?
– Как во что? – удивился Архипкин. – В костюм.
– Это я понимаю… Какого цвета костюм? Старый или новый? В галстуке? Или нет?
– Вот напасть-то, – вздохнул Архипкин, – ну, ей-бо, как отшибло…
– Шрама на лице не было?
– Шрама не было. Рука у него, правда, беспалая. То ли одного нет пальца, то ли двух – это я заприметил.
– Вот это уже важно. Он вам что-нибудь говорил?
– Ничего не говорил. Только сначала шепнул, мол, мужчина, подмоги…
– Как?! «Мужчина»?
– Или «мужчина», или «человек», точно сказать не могу.
– Если сказал «человек» – значит, украинец, – заметил Дулов.
– Не обязательно, – возразил Славин. – Мой друг, чистокровный русский, воронежец, обычно говорит, обращаясь к друзьям: «человек», «человече»… Голос какой? Испитой? Хриплый? Или нормальный?
– Хриплый голос, это вот точно, хриплый…
– А приметы так и не можете припомнить?
– Ей-бо, не могу, зачем зазря в грех вас вводить?
…Славин вернулся в кабинет, обложился справочниками: он искал бары, где играли в бильярд, особенно в районе вокзала. Нашел четыре: «Веселые козлята», «Неаполь», «Каса бланка» и «Лас Вегас».
Потом снова пригласил Архипкина.
– Олег Карпович, – спросил Славин, – вы в бильярд умеете играть?
– Плохо. С шоферами, бывало, погоняешь, шутки ради…
– Придется вам со мною поиграть.
– Да у нас не стол, а смехота одна.
– Мы с вами не в посольстве будем играть. В городе.
– Так в городе бильярды только в вертепах, нас упреждали…
– Вдвоем не страшно, – сказал Славин, подмигнув Архипкину. – Как, Олег Карпович?
– Если надо, значит, надо, – степенно ответил тот.
– Теперь вот что, – продолжил Славин, – мы с вами будем искать «беспалого». Но, быть может, нам повстречается другой русский, я вам его покажу. Поговорите с ним, ладно?
– Не советский? – спросил Архипкин.
– Эмигрант. Власовец, – ответил Славин.
– Я с таким псом и говорить-то не стану. Душить его надо, я супротив их дрался в Бреслау, ну нелюди, ну зверье…
– Если мы найдем «беспалого», тогда все в порядке, а если надо к нему подкрадываться, тогда, боюсь, придется вам поговорить с тем как раз власовцем, который стоял против нас именно во Вроцлаве… Не судите только всех эмигрантов одним судом, Олег Карпович. Один добровольно продался немцам, сам к Власову пошел, а сотню-то принудили… Все понимаю, вы правы, оправдать такое невозможно, но и среди них есть разные люди.
– Это мне умом понятно, только сердце у меня есть. Во Вроцлаве этом самом моего меньшого братана власовы постреляли…
В «Веселых козлятах» было шумно и многолюдно, играли здесь плохо, больше куражились, ставки были низкие, три доллара, «беспалый» не появлялся. Архипкин проиграл Славину три партии всухую, рука его заметно дрожала, когда он бил по шару; часто мазал, смотрел по сторонам настороженно.
Когда верткий официант, бегавший с подносом между столами, принес пиво, Славин спросил:
– А Хренов когда придет?
– Он теперь у нас не играет, сэр. Он играет в «Лас Вегасе» или в баре «Гонконг». Чаще в «Гонконге», китайцы привезли прекрасные столы, там собираются самые лучшие игроки, ставки до ста долларов…
…В «Лас Вегасе», потолкавшись вокруг столов, – игроки были высокого класса, тишина стояла в зале, – Славин пригласил Архипкина к стойке, заказал «хайбол». Рука у Архипкина дрожала по-прежнему, коктейль пил с недоуменным отвращением, то и дело оглядывался.
– По уху врезать сможете? – улыбнулся Славин. – Руки-то вон какие крепкие. Чего ж тогда боитесь?
– Непривычно как-то, – ответил тот, – вертепства не люблю, я ж деревенский, нам это против сердца.
– Слово такое слыхали – «надо»?
– Это я понимаю, а все одно не в своей тарелке.
Славин обратился к бармену:
– А когда придут самые хорошие игроки?
– У нас бывает только один по-настоящему хороший игрок, сэр. Мистер Хренов, «от двух бортов в середину», классный игрок.
– Но он ведь сейчас в «Гонконге»…
– Видимо, там, сэр. Хотя он играет и здесь, довольно часто играет, но в последнее время начал посещать «Гонконг».
– Что, лучше столы?
– Нет, сэр, там дешевле еда. Китайцы продают пищу по бросовым ценам, им же все привозят из Пекина. Мы ничего не можем с ними поделать, они хотят нас разорить. Алкоголь, правда, у них стоит столько же, снабжают бельгийцы, нам приходится снижать цены на коктейли, иначе вылетим в трубу…
…В «Гонконге» бармен сразу же указал Славину на Хренова. Тот играл мастерски, неторопливо, засучив рукава; играл, как настоящий жук, дразнил партнера, говорил по-английски с ужасным акцентом:
– Целься, целься лучше, Джон! Рукой не егози, а то обыграю! Деньги-то приготовил? Или к жене побежишь просить?
Славин сел за бар – Хренов был виден ему в зеркале.
– Наблюдайте за ним, – шепнул он Архипкину. – Потом подойдите, предложите сыграть.
– Ох, господи, – выдохнул Архипкин, – у меня аж все молотит внутри… Может, жахнуть для храбрости?
– «Хайбол»?
– Да нет, водки б лучше.
– У них дрянная водка, «Смирноф», сладкая она. Виски хотите?
– Давайте, сто грамм приму.
Славин заказал двойную порцию, Архипкин выпил, подышал орешком, крякнул, слез с высокого стула и отправился к столу, на котором играл «от двух бортов в середину».
– Слышь, – сказал Архипкин, – сыграем, что ль? На пять рубл… долларов…
Хренов резко обернулся, отступил, сразу же полез за сигаретой.
– Ты – кто? – спросил хрипло.
– Садовник.
– Откуда?
– Посольский…
– Красный, значит?
– Какой же еще… Конечно, красный…
– Меня откуда знаешь?
– А я тебя и не знаю вовсе… Бармен сказал, что ты русский, ну я и подошел, я ж по-ихнему-то не умею.
– Погоди, я сейчас этого приложу.
Хренов вернулся к столу и пятью ударами закончил партию – играл профессионально, раньше-то куражился, понял Славин, заманивал партнера, давал шанс. Получил двадцать пять долларов, сунул в карман рубашки:
– Играешь-то хорошо? Или, может, поговорим? Впервые красного вижу, после войны ни разу не встречал.