Любовь в Серебряном веке. Истории о музах и женах русских поэтов и писателей. Радости и переживания,
В его квартиру на набережной Пряжки Анна Андреевна пришла в январе 1914 года, и на следующий день написала стихи:
Я пришла к поэту в гости.Ровно полдень. Воскресенье.Тихо в комнате просторной,А за окнами мороз.И малиновое солнцеНад лохматым сизым дымом…Как хозяин молчаливыйЯсно смотрит на меня!У него глаза такие,Что запомнить каждый должен,Мне же лучше, осторожной,В них и вовсе не глядеть.Но запомнится беседа,Дымный полдень, воскресеньеВ доме сером и высокомУ морских ворот Невы.Блок, восхитившийся красотой поэтессы (но довольно прохладно отнесшийся к ее творчеству), написал в ответ такие строки:
«Красота страшна» — Вам скажут, —Вы накинете ленивоШаль испанскую на плечи,Красный розан — в волосах.«Красота проста» — Вам скажут, —Пестрой шалью неумелоВы укроете ребенка,Красный розан — на полу.Но, рассеянно внимаяВсем словам, кругом звучащим,Вы задумаетесь грустноИ твердите про себя:«Не страшна и не проста я;Я не так страшна, чтоб простоУбивать, не так проста я,Чтоб не знать, как жизнь страшна».Разумеется, это не единственный обмен посланиями в истории Серебряного века. В апреле 1918 года Зинаида Гиппиус писала Блоку:
Все это было, кажется в последний,В последний вечер, в вешний час…И плакала безумная в передней,О чем-то умоляя нас.Потом сидели мы под лампой блеклой,Что золотила тонкий дым,А поздние распахнутые стеклаОтсвечивали голубым.Ты, выйдя, задержался у решетки,Я говорил с тобою из окна.И ветви юные чертились четкоНа небе — зеленей вина.Прямая улица была пустынна,И ты ушел — в нее, туда…Я не прощу. Душа твоя невинна.Я не прощу ей — никогда.И Блок ответил, правда, не конкретно на это стихотворение, а на сборник, с говорящим названием «Последние стихи», присланный ему в начале июня 1918 года:
Женщина, безумная гордячка!Мне понятен каждый ваш намек,Белая весенняя горячкаВсеми гневами звенящих строк!Все слова — как ненависти жала,Все слова — как колющая сталь!Ядом напоенного кинжалаЛезвие целую, глядя в даль…Но в дали я вижу — море, море,Исполинский очерк новых стран,Голос ваш не слышу в грозном хоре,Где гудит и воет ураган!Страшно, сладко, неизбежно, надоМне — бросаться в многопенный вал,Вам — зеленоглазою наядойПеть, плескаться у ирландских скал.Высоко — над нами — над волнами, —Как заря над черными скалами —Веет знамя — Интернацьонал!И в этих стихах, как в двух зеркалах, отразился не только их конфликт, но и трещина, которая внезапно пролегла через всю эпоху, и по сравнению с которой разногласия между символистами и акмеистами казались детской игрой в шарады.
Но, разумеется, были и более камерные диалоги. Поэты признавались друг другу в любви, флиртовали, ревновали, высказывали упреки, мирились.
В 1911 году Гумилев писал Ахматовой:
Из логова змиева,Из города Киева,Я взял не жену, а колдунью.А думал — забавницу,Гадал — своенравницу,Веселую птицу-певунью.Покликаешь — морщится,Обнимешь — топорщится,А выйдет луна — затомится,И смотрит, и стонет,Как будто хоронитКого-то, — и хочет топиться…А Ахматова, в свою очередь, отвечала мужу, упрекая его без упреков за отъезд в Африку:
Он любил три вещи на свете:За вечерней пенье, белых павлиновИ стертые карты Америки.Не любил, когда плачут дети,Не любил чая с малинойИ женской истерики…А я была его женой.Волошин и Мандельштам писали стихи Цветаевой, Цветаева — Мандельштаму, а еще — Блоку, Пастернаку, Волошину и Ахматовой. Ахматова — Цветаевой, Мандельштаму и Пастернаку. Пастернак — Ахматовой и Цветаевой. Ахматова и Цветаева — Маяковскому. Поэтесса Ирина Одоевцева — Гумилеву (сразу после отъезда из России в 1923 году, показывая, что смерть адресата не всегда прерывает переписку). Маяковский — Есенину (еще один пример посмертного диалога). Если написать все эти фамилии по кругу и соединить их линиями — стихами, то получится звезда — один из любимых символов символистов (простите за невольный оксюморон). Или более современный образ — сеть обмена информацией, Всемирная паутина, объединяющая поэтов, живших в одну эпоху и на одном пространстве. В строках, не вошедших в основной текст «Поэмы без героя», Ахматова пыталась описать подобный разговор, одновременно общий — всех со всеми, и личный, интимный — каждого с каждым:
«Уверяю, это не ново…Вы дитя, синьор Казанова…»«На Исакьевский ровно в шесть…»«Как-нибудь побредем по мраку,Мы отсюда еще в «Собаку»… [5]«Вы отсюда куда?» —«Бог весть!»Почему же стихи оказались так важны на переломе эпох?
Проза очерчивает проблемы и конфликты, философия их очищает и осмысляет, поэзия помогает их пережить. Потому что только она может позволить себе обращаться к «голым» эмоциям.
Предыдущая эпоха — время «больших» реалистических романов Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского. Теперь романисты уже не успевали за быстро меняющимся временем. Веку была необходима скорая помощь — стихи.
Любовь и смерть — вечные темы для поэзии. И даже в конце XIX века, в сравнительно мирное и «вегетарианское» время, еще до всех потрясений: революции 1905 года, Русско-японской и Первой мировой войны, смерть, грубая повседневная реальность, с которой человек мог столкнуться в любом возрасте, от которой не защищало ни высокое положение, ни деньги, ни проживание в столице бок о бок с лучшими, самыми передовыми учеными-медиками и медицинскими учреждениями.