Любовь в Серебряном веке. Истории о музах и женах русских поэтов и писателей. Радости и переживания,

 
* * *
 
 
 
 
Я венки тебе часто плету 
 
Из пахучей и ласковой мяты, 
 
Из травинок, что ветром примяты, 
 
И из каперсов в белом цвету. 
 
 
 
Но сама я закрыла дороги, 
 
На которых бы встретилась ты… 
 
И в руках моих, полных тревоги, 
 
Умирают и блекнут цветы. 
 
 
 
Кто-то отнял любимые лики 
 
И безумьем сдавил мне виски. 
 
Но никто не отнимет тоски 
 
О могиле моей Вероники. 
 
 
11 января 1922 года
Далее – стихотворение о любви уже не мистической, а земной, уже не материнской, а вполне эротической, но все равно неразрывно связанной со смертью:
 
 
* * *
 
 
 
 
Лишь раз один, как папоротник, я 
 
Цвету огнем весенней, пьяной ночью… 
 
Приди за мной к лесному средоточью, 
 
В заклятый круг, приди, сорви меня! 
 
 
 
Люби меня! Я всем тебе близка. 
 
О, уступи моей любовной порче, 
 
Я, как миндаль, смертельна и горька, 
 
Нежней, чем смерть, обманчивей и горче. 
 
 
И еще одно откровенно эротическое стихотворение, которое не могло не шокировать «аполлоновцев», особенно по контрасту с религиозным и «надмирным» экстазом первых стихов. Однако они приняли вызов неведомой поэтессы и опубликовали их.
 
 
* * *
 
 
 
 
Горький и дикий запах земли: 
 
Темной гвоздикой поля поросли. 
 
В травы одежду скинув с плеча, 
 
В поле вечернем горю, как свеча. 
 
Вдаль убегая, влажны следы, 
 
Нежно-нагая, цвету у воды. 
 
Белым кораллом в зарослях лоз, 
 
Алая в алом, от алых волос. 
 
 
Завершалась подборка новым указанием на двойственность автора, но на этот раз – с откровенно бесовским, ведьмовским оттенком.
 
 
* * *
 
 
 
 
В слепые ночи новолунья, 
 
Глухой тревогою полна, 
 
Завороженная колдунья, 
 
Стою у темного окна. 
 
<…> 
 
В темно-зеленых зеркалах 
 
Обледенелых ветхих окон 
 
Не мой, а чей-то бледный локон 
 
Чуть отражен, и смутный страх. 
 
<…> 
 
Что, если я сейчас увижу 
 
Углы опущенные рта 
 
И предо мною встанет та, 
 
Кого так сладко ненавижу? 
 
 
 
Но окон темная вода 
 
В своей безгласности застыла, 
 
И с той, что душу истомила, 
 
Не повстречаюсь никогда. 
 
 
Это стихотворение произвело на Маковского столь сильное впечатление, что спустя много лет в воспоминаниях о Черубине он приводит именно его. Конечно, тогда, уже зная всю подноготную истории, он читал его новыми глазами, видя все скрытые подсказки.
И также, перечитывая всю подборку, Сергей Константинович не мог не увидеть, что «Черубина» по всем текстам разбросала намеки на свою «тайну личности». Остается только удивляться, почему ни один из эрудитов и эстетов «Аполлона» не смог пройти этот «квест». Сам Маковский писал «с позиции послезнания»: «Теперь, вспоминая стихи Черубины, удивляешься, как эта мистификация всем не бросилась в глаза с самого начала?» Предположим, их подвела «благородная доверчивость». Они не ждали подвоха от своих корреспондентов и не смогли распознать его.
Но вот странность, на которую никто до поры до времени не обращает внимания. Сотрудники «Аполлона», прежде всего, сам Маковский, не смогли устоять перед несомненным «эстетизмом и европеизмом» неведомой поэтессы и пропустили в первые же номера журнала нечто, на поверку совершенно чуждое декларируемым ими идеалам. Новоявленные солнцепоклонники восхитились смутной, лунной поэзией неясных мистических переживаний фанатичной католички, писавшей любовные послания Лойоле, и видения в духе Терезы Авильской. И одновременно – стихи на грани эротики и порнографии («Горький и дикий запах земли»…) Даже это сочетание в одной подборке столько разных по настроению стихов не насторожило их!
    
Разлука и встреча
В разделе «Хроника» Волошин публикует гороскоп Черубины де Габриак. С важным видом он пишет: «Это подкидыш в русской поэзии. Ивовая корзина была неизвестно кем оставлена в портике „Аполлона“. Младенец запеленут в белье из тонкого батиста с вышитыми гладью гербами, на которых толеданский девиз: „Sin miedo“ {Без страха. – Е. П.}. У его изголовья положена веточка вереска, посвященного Сатурну, и пучок „capillaires“, называемых „Венерины слезки“. На записке с черным обрезом написаны остроконечным и быстрым женским почерком слова: „Cherubina de Gabriack. Nee 1877. Catholique“. „Аполлон“ усыновляет нового поэта. Нам, как Астрологу, состоящему при храме, поручено составить гороскоп Черубины де Габриак».
Что же он предрекает ей?
«Венера – красота. Сатурн – рок. Венера раскрывает ослепительные сверкания любви: Сатурн – чертит неотвратимый и скорбный путь жизни… Их сочетание над колыбелью рождающегося говорит о характере обаятельном, страстном и трагическом… Люди, теперь рожденные под ним, похожи на черные бриллианты: они скорбны, темны и ослепительны. В них живет любовь к смерти, их влечет к закату сверкающего Сна – ниже линии видимого горизонта. („Я как миндаль смертельна и горька – нежней чем смерть, обманчивей и горче“.) Они слышат, как бьются темные крылья невидимых птиц над головой, и в душе звуком заупокойного колокола звучит неустанно: „Слишком поздно!“… Это две звезды того созвездия, которое не восходит, а склоняется над ночным горизонтом европейской мысли и скоро перестанет быть видимым в наших широтах. Мы бы не хотели называть его именем „Романтизма“, которое менее глубоко и слишком широко. Черубина де Габриак называет его „Созвездием Сна“. Оставим ему это имя. Нетрудно определить те страны, с которыми их связывает знак Зодиака. Это латинские страны католического мира: Испания и Франция. На востоке – Персия и Палестина. В теле физическом он правит средоточиями мысли и чувства – сердцем и головой. Сочетание этого склоняющегося созвездия вместе с заходящей Венерой и восходящим Сатурном придает судьбе необычно мрачный блеск („И Черный Ангел, мой хранитель, стоит с пылающим мечом“). Оно говорит о любви безысходной и неотвратимой, о сатанинской гордости и близости к миру подземному. Рожденные под этим сочетанием отличаются красотой, бледностью лица, особым блеском глаз. Они среднего роста. Стройны и гибки. Волосы их темны, но имеют рыжеватый оттенок. Властны. Капризны. Неожиданны в поступках».
 
Е.И. Дмитриева (Черубина де Габриак)