Клёст - птица горная (СИ)

— Ну, давайте, сволочи, убейте мне ещё и кашевара в мирное время! — воскликнул я с отчаянием, ибо на лютую злобу душевных сил в тот день никаких не оставалось.
Чтобы хоть как-то спустить пар, я швырнул метательный нож — он вонзился в верхнюю перекладину, на которую подвешивали чучела. Те, кто не ржал, не ругался, — те уважительно зацокали. Т. е., только один Штырь на весь полигон.
«А что, давай завтра начнём обучение на мечах! И сразу — на боевых. Пусть они порубят друг друга в капусту, и нет проблем!»- сладострастно зашептал мне на ухо Нечистый, да так настойчиво, что я головой помотал, отгоняя бесовское наваждение. Если мне изначально не удалось изобразить нехватку адекватности, то, похоже, очень скоро она у меня сама разовьётся…
— Ты!.. Бондарь, мать твою! Быстро бери бревно на шею и нарисуй мне круг вокруг полигона.
— Так оно само…
— Два круга! Иначе, богом клянусь, я сам лично найду для тебя подходящего быка!!! — нет! Я куплю тебе самую большую бочку, какую только смогу найти, выдерну кран и потом…
Бондарь, бросив щит и копьё, шустро засеменил прочь с бревном на плечах — только пятки засверкали. Шестёрка засвистел ему вслед.
— Ты! — я ткнул пальцем в его сторону. — А тебе один круг. За потерю щита.
Шестёрка оказался сообразительней. Быстро учится, — этого у него не отнять.
Немного поразмыслив, я решил на тренировки по чучелам ставить бойцов в том же порядке, как и в строй: пусть справа-слева от Бондаря атакуют Столяр и Рыбак. Если Бондарь опять учудит, то получат новобранцы — пускай сами между собой разбираются.
В течение месяца мой отряд стал похож на боевой десяток. К нам пришёл ещё один чудак, прозванный Пескарём, а Штырь снял с руки повязку с лубком. Пальцы слушались его пока плохо, но для «стены щитов» он вполне годился. Я договорился с Грачом, и тот стал водить свой десяток на сшибку щитами с моим.
Первое столкновение прошло, как и ожидалось, с полным позором для моей команды: наша «стенка» проломилась, а Бим и Рыбак даже свалились с ног. Бим полез в кулачную драку, Бом его поддержал по старой привычке, а нам с Грачом с большим трудом удалось спасти их от тяжёлого избиения.
— А чё он, блин, главойщита под челюсть бьёт?! — психовал Бим и вырвался из рук. — Так нечестно! У меня чё, зубы лишние, што ле?
Главой щита называется его верхняя часть. Еслина ней есть железная окантовка, то удар в челюсть станет неприятной штукой для врага. Честно сказать, зубов у Бима, конечно, не хватало, и не солдатская служба тому виной. Я не стал говорить ему, что у тех, у кого нехватка мозгов, зубов обычно тоже маловато: не тот момент для учёбы.
— Грач, приструни своих головорезов! — заорал я. — Избивать детей — это не та слава! Если кому-то хочется покалечить кого-то, — пусть идёт драться сразу ко мне! Ну, давайте, подходите! Что, струсили, что ли?!
Называть матёрых наёмников трусами считается вредным для здоровья. Тот, кто ударил Бима и потом вступил в потасовку, ещё не до конца растратил боевой пыл и жаждал излить остатки азарта. Поэтому смело шагнул вперёд:
— У нас нет трусов!!!
Дядька оказался почти равным Бондарю по кряжистости и лет на десяток меня помоложе. Он поднял кулаки и попёр на меня тараном, но я догадался, что сейчас он попытается сходу провести удар ногой мне в пах. Мне оставалось только уклониться, отставить правую ногу назад и цапнуть левой ладонью его голень чуть выше пятки. Затем я рывком постарался задрать захваченную ногу ещё выше, уперев ладонь правой руки в её ступню, а сам при этом развернулся обратно лицом к лицу с противником. Прыгая на левой ноге, тот мог только балансировать руками, а не прикрываться ими. Последний приём: я левой рукой отбрасываю его ногу вправо от себя, при этом сближаясь на полшага, а завершаю всё прямым ударом в незащищённый подбородок, — снизу вверх.
Дядька рухнул на спину, раскинув руки. Кое-как встал, отдышался и снова попёр вперёд. Только сейчас он уже не мог полностью сосредоточиться: его покачивало, а все его движения легко предугадывались. Ему явно хотелось обхватить меня и опрокинуть наземь, а там уже отмолотить кулаками: для стоячего боя он не чувствовал в себе достаточной уверенности. Я поднырнул под захват и потом нанёс два удара сзади: ступнёй по голени, чтобы противник рухнул на колено, а потом кулаком по затылку, защищённому шлемом.
 
Наёмник рухнул ничком и уже не чирикал.
Воины из десятка Грача, конечно же, с первого мгновенья переживали за своего товарища, улюлюкали и подначивали его на атаки. Сам Грач оставался невозмутимым, совершенно уверенный за исход поединка, и поэтому по его окончании просто поднял руку, призывая всех признать очевидный факт.
Вот в такой дружеской обстановке прошёл первый день нашего близкого знакомства с соседним десятком. Вечером я в палатке просвещал своих подопечных:
— Вы — полный позор своей страны. Я — иностранец, и поэтому вам должно быть стыдно вдвойне, что мне сегодня пришлось защищать вашу воинскую честь. Но я понимаю, что никакого стыда у вас нет. Вы — быдло, рождённое жить лопухами, а в армию попали только по причине своей неизлечимой дурости. Это вам понятно?
Быдло, изнурённое за день физическими нагрузками, еле дышало и не пыталось кукарекать.
— Вас сегодня победили не потому, что вы слабые. Блин, да вы втроём — Бондарь, Бим и Бом — могли бы выдержать натиск их десятка. Но! — но вы, недоделки, не понимаете, что плечо товарища нужнозащищать больше, чем свою шкуру. Защищать так, как будто за вашей спиной стоит мать родная, любимая жена, девка, дети и, прости, Пресветлый! — я не знаю, кого вообще эти придурки могут любить больше, чем самих себя! — я возвёл очи к почерневшему пологу нашей палатки.
Штырь оставался явно равнодушным к моим задушевным изливаниям, и поэтому я поднёс кулак к его носу:
— Каждый из вас должен понять: упадёт товарищ — тут и тебе смерть. Быть может, Пресветлый вам простит всё, а Нечистый сделает неплохое посмертие. Но я не могу обещать, что именно так и будет. Зато я могу вам обещать вот что: кто будет халтурить — тому я буду бить морду! Сам лично!
Мои бойцы тяжело молчали.
— Вы пошли в армию лишь потому, что хотели решить свои проблемы. Посмотрите на Пескаря: на его морде написано, что мужик пил по чёрному, потерял работу, дом и пошёл в армию. Наверное, думал, что тут бесплатно наливают…
— Зачем ты, так, командир? — простонал Пескарь и схватился за голову. — У меня жена умерла, сестра детей забрала, а мужику без семьи никак…
— А потому и забрала, что нельзя оставлять детей возле пьяницы! Правильно сестра твоя сделала! Если без бабы никак — ты, блин, найди себе другую и живи с ней! Нафига ты пошёл в армию? — она, что ли, тебе новую жену искать будет?!!
— Командир, тебе не понять!.. Я ведь так её любил, так любил!..
— А я, значит, свою жену не люблю?! — я сорвался и влепил ему затрещину. — Я, стало быть, от неё ушёл в другую страну, чтобы ваших вшивых маркитанток тискать, что ли?!!!
Тишина повисла и впрямь гробовая.
— Вот что, бойцы, — сказал я, отдышавшись. — Вы проиграли только потому, что для вас всё это — детская игра, а ваши мозги забиты своими ничтожными мыслишками. У вас нет нацеленности на победу, на результат. Сегодня вас, дураков, учили мужики, прошедшие разные войны и оставшиеся живыми. Они выжили только потому, что забыли всё прошлое и живут лишь сегодняшним днём. Они знают, что на войне нет понятия «честно — не честно»: кто устоял на ногах — тот и победитель. Они будут вас бить щитами в морду, ногами по коленкам и по тестикулам не потому, что изверги, а потому, что у них это всё вшито в голову за десятки лет. Они полностью отмороженные, и они могут не понимать, где учения, а где — настоящая война. Быть может, вы тоже доживёте до их понимания.
 
Конечно, я знал, что Бим и Бом до такого не доживут. Не потому, что их убьют сразу же, а потому, что им такие высокие понятия изначально не по силам. Вообще говоря, из моего десятка в солдаты, по моему разумению, годились только трое: Бим и Бом, так как они не боялись смерти по причине изначального скудоумия, и Штырь, долго живший среди тех, для кого убийство не считалось грехом, и которому явно иногда случалось отнимать чью-то жизнь. Но я, конечно, не мог говорить своим солдатам то, что думал.