Мир, где тебя нет

Рыбный дух въелся в стены домов, и в утлые лодчонки, и в мостки, и в людей. 
Шёпот за спиной, жала слов и взглядов... и сбитые костяшки... однажды они затянутся новой кожей, нечувствительной и неуязвимой, как боевая перчатка. 
Своенравная Верес, и утробный рёв, с которым матерь-река всякую весну крушит зимние оковы. Разбег — толчок — и миг замирания в высшей точке, миг полёта... поцелованная солнцем кожа над лопатками вот-вот расступится, и пеной выплеснут крылья. 
Но как нож он пронзает тугую воду, и толщь её отсекает свет. А значит, вновь сумел это, и прибрежные валуны и мели, дробя волны, ожидают следующего раза. 
Он знает: дождутся. Ведь даже миг полёта стоит того. 
Диана видит это, и эйфория того мальчишки раздвигает рёбра, и её собственный страх высоты потеснился, трепещет пичужкой.
Но одного она не хочет знать и закрывает восприятие, едва лишь вещего зрения касается образ...
Её образ.
Если бы некто поднёс зеркало к её глазам, она едва ли узнала бы себя, и первыми не узнала бы глаза.
Ей казалось, что она обладает могуществом немыслимым, что во власти её поворотить колесо времени вспять, и вращать его с той же лёгкостью, что вращает пряха, до часа, когда Демиан ступил на землю Доброй Веси...
...изменить траекторию звёздного пути, и уставшее светить солнце подымется, едва уснув.
И над Пределом сегодня не будет ночи...
Но колдовской экстаз не настолько захватил её разум, чтобы она поверила в это.
— Ты увидишь рассвет. Я обещаю.
Погасли последние лучи, и последние свечи.
И тогда вспыхнуло белое пламя.
***
Весь его мир был вселенной огня. Металл и магма выжгли кровь. Воздух горел; задыхаясь, Демиан глотал его и пил огонь. Он не мог быть жив. 
Это — первые мгновения вечности, в которой есть лишь он... и чёрное пламя. 
Подхваченные листы воспоминаний пожрал огонь и развеял лепестки пепла. 
Разум метался, но не было опоры; боль огненным приливом уничтожала всякую мысль. 
...Когда всё прекратилось, когда чёрное пламя исчезло в хрустальном свете? 
Океан света; он — весь мир, и того было мало — Демиан сам становится светом... свет наполняет всё, что прежде было пустотой и тьмой... 
Упрямым мальчишкой он, бывало, смотрел на солнце, и сквозь обволокнувшую хрусталик влагу мир дробился на осколки и блики; так и теперь он искал источник сияния, пока этот мир сам не открылся ему — как хрустальный фиал, наполненный одним лишь светом. 
Белизна эта была холодной белизной мраморных плит, и кипенно-белой ткани, и прикоснувшихся тонких рук... 
То, что явилось поначалу абсолютной тишиной, невосприимчивостью проколотых барабанных перепонок, стремительно нарастало резонирующим звуком. Хрустальный звон, многократно размноженный, немыслимо протяжённый во времени. 
Словно раскалённая спица пронзила висок, и мучительным откликом отозвалось в сердце. 
Дитя подземелий, рождённое во тьме, корчится среди обломков рухнувшей тюрьмы. Решётка пальцев не защитит глаза от солнечной жаровни, и бледный червь не верит, что это лишь слёзы стекают по лицу, не кровь из опустевших глазниц. 
Так больно оказалось — вспомнить... 
"Пора. Ты нужен там". 
И он содрогается, словно голос этот прорастает сквозь него ледяными иглами. 
...нестерпимо. 
И тогда он рванулся, весь — сгусток одной лишь воли, ударяясь бесплотными плечами, бесплотными ладонями, разбивая этот мертвенно-прекрасный мираж, сияющий чертог изо льда и света. 
— За всё, что отдано, отнято — память! Одну лишь память! Я хочу помнить! 
Он кричал, взывал — без голоса, но, и непрозвучавший, его голос расходится взрывной волной. Разбивая несокрушимые бастионы. Летит алмазная пыль... 
Но истина таяла, растворяясь в сиянии, оставляя ноющую пустоту. Фантомная боль, органа, которого нет в теле. 
Может, то безъязыкая, позабытая за ненужностью душа? 
— Помнить... что — помнить?.. — прошептал Демиан, и у слов был вкус железа.
Кровь запеклась на губах, осела на нёбе. Грудь стягивали заскорузлые повязки — лишнее, он чувствовал, что раны под ними затянулись тотчас, как из крови выжгло яд. Отсюда и весь его бред об огненной бездне.
Так значит, он жив.
Виднеется косой треугольник занимавшейся зари, все предметы отбрасывают длинные тени. Плеча касается дыхание.
Его наречённая, казалось, спала, и лёгшие на веки тени не исчезли, когда она подняла ресницы.
Двигаясь будто в полусне, она села; отвела от лица волосы, они мягкими волнами спускались ниже бёдер. Герцогиня ещё носила траур, хоть уже не строгий; воротник тёмного платья расстегнулся, и юбка примялась, а лежащие в беспорядке складки открыли босую ступню, детски маленькую и узкую.
Прежде Демиан не видел её такой, и никогда она не казалась ему настолько красивой. Быть может, оттого что Демиан в какой-то миг почти поверил, будто никогда больше её не увидит.
Через усилие, как если бы воздух сделался плотным, он поднял руку и коснулся её распущенных волос.
— Рассвет, — произнесла Диана бесцветным голосом. — Теперь смерть ещё долго будет обходить вас стороной, Магистр.
Он не хотел спрашивать, какова природа её знания. Пустоту возле сердца тянуло, как подзаживший порез, напоминая о чём-то смутном, что не облекалось в осознанные образы.
Как ведьмак он не имел права позволять человеческим страстям управлять собою и привык держать их в узде, но всё же выдержка отказала ему. Подчиняясь порыву, он взял её руки в свои, сжал ладони, холодные и безвольные, как белые мёртвые бабочки.
— Трижды вы должны мне, герцогиня, и первый долг возвращён. Безумием было полагать тогда... Пустое, — оборвал себя и привлёк её за плечи.
Девушку покачнуло к нему — и вспять, словно искусно сшитую из мягких тряпиц куклу на ярмарочном представлении. Она не пыталась отстраниться, глядя устало и пусто. Демиан придал мало значения её безучастности, так важно стало сказать... что она нужна ему. Много больше, чем когда-либо смел признаться себе.
— Поклянитесь, что вы будете рядом, — выдохнул, неотрывно глядя в лицо, близко запрокинутое, словно бы для поцелуя, знакомое до черты, но безжизненное... кукольная маска. — Как невеста... жена. Женщина.
Небо полыхало всё ярче; из лица Ариаты вымывались все краски.