Мир, где тебя нет
Костёр погас тотчас, как только ливень распорол небеса, лишь чёрный чад стелился по земле. Оковы более не удерживали Эстель, опав с её запястий. Но лицо её было исковеркано отчаянием.
— Нет! — закричала она, глядя в пустоту перед собой. — Я не хочу! Не хочу!
В следующее мгновение Эстель укрыл от взглядов призванный вихрь. А спустя минуту всё исчезло.
Стремительно темнеющее зимнее небо, чистое, без облачка, и нет ни дождя, ни ветра. Старшие, промаргиваясь от запорошившей глаза пыли, кинулись поднимать Магистра.
К этому времени Эстель на размётанном кострище уже не было.
(Синар, Добрая Весь. Конец весны 992-го, настоящее)
— Эджай, Коган. Я видела Эджая... но возможно ли было мне верить тогда? Я и сама себе не верю. Одно могу сказать с определённостью: в следующий миг я очутилась уже неподалёку от Каста-Алегры. Это известно от Ясны, а уж она-то пребывала в здравом рассудке. Едва ли то было случайностью: что кто-то выбрал для меня именно это место. На лигу вокруг не было другого жилья, а знахарки ценят уединение.
Судьба послала мне Ясну. Её наставница и воспитательница умерла незадолго до того, и Ясна полна была желания спасти весь мир... Она начала с того, что спасла меня, и Хозяйка порукой: не каждому под силу заставить жить того, кто жить не хочет.
Она была выученицей старой ведуньи, и многие искали к ней дорогу. Ясна показала мне, сколько боли баюкает Предел... достаточно, чтоб хоть на малый срок забыть о собственной.
Сперва я просто была рядом... после — стала помогать. Я была сильной и здоровой, я просыпалась каждое утро... А однажды Ясны не застали в доме. И пришедшие обратились ко мне, как прежде к ней.
Тогда я стала видеть сны.
— Сны?
Эстель качнула склонённой головой.
— Порой я выходила на порог в холодные ночи. Снять обувь и шаль, шагнуть в снежную заметь...
...чтоб хоть в бреду повстречаться с ними опять.
Но всякий раз закрывала дверь изнутри.
Всякий раз я ложилась в постель с надеждой на то что, пусть во сне... Но всякий раз это было лишь уходом в небытие, в ничто, за порогом которого оставались разум и чувства. Каждое пробуждение — возвращенье в явь. Я не видела ни мужа, ни сына, и озлоблялась оттого что даже в этом было мне отказано...
Пока однажды закрыла глаза — не Эстель, Ведой. И Ведой прожила весь следующий день. И ещё день. И ещё.
И когда позабыла о снах и прекратила призывать их, они пришли — незваными... Не похожие на телларионский бред, на всё, что видела прежде. Будто сквозь лиги и дни некто всевластный открывал передо мною окно и позволял заглядывать в него... В иной мир, где мой сын был жив.
Я видела, как он рос, мужал. Я не задавала вопросов, не укоряла, не просила ничего сверх уже данного. Просто знала: всё, что вижу, не моя фантазия, но действительно происходящее с ним. Я не могла ни помочь, ни направить, только смотреть... мне было довольно. Знала, что пока не вправе посягать на большее. Просто стала чувствовать сына, как когда-то — Эджая... Со дня моей казни он не являлся мне даже в видении.
Нет, не спрашивай, Коган, я не отвечу, было ли то видение чем-то б`ольшим. Быть может, тебе в это сложно поверить, но я запретила себе гадание о том, кого видела тогда. Я стала терпелива, как прежде сама бы не поверила. И я не тоскую о твоём брате, Криста. Его ли смерть разделила тогда, смерть истинную и необратимую... жив ли он и поныне, согласно некоему замыслу, что не мне дано постичь... как жив наш сын. Он со мной, во мне, и образ его светел, и память о нём больше чем память. Я вновь обрела его в своём покое. И поняла, что никогда не теряла. Это... не выразить словами, но для меня — единственно верно.
— И все эти годы ты провела... где-то возле Каста-Алегры?
Для Кристалины, прямодушной, кипуче-деятельной Кристалины непостижима осталась большая часть сказанного: это явственно проступало в упрямо-недоверчивом выражении её бровей и губ, в требовательном тоне вопроса.
— Да, по преимуществу. И там мы не просиживали без дела. События последних лет понудили сняться с места, знания наши и умения пришлись кстати всюду, где не обойтись припарками и заговариванием зубов. — Эстель улыбалась по-прежнему отрешённо, будто душа и разум её витали где-то окрест и лишь на малый срок возвращались в оставленное тело. — Я не искала встречи с... Демианом, если ты спрашиваешь об этом.
Княжна прошлась по комнате смерчем хлёстких волос, огненных рукавов, задевая предметы, точно дыхание Бездны ожгло ей ступни сквозь истоптанный ковёр.
— Не понимаю! — выразила и без того очевидное, рубанув сжатой ладонью воздух, как невидимый узел.
Или нить.
— Ну разумеется, — приподняла брови Эстель и, как-то разом вдруг сникнув, сгорбилась в кресле.
Точно отрезвев, все трое смотрели вверх, где на цепях покачивалось стальное кольцо, на свечное пламя, что стало почти невидимо, неуместно в свете стократ превосходящем, свете нарождавшегося дня.
Авалларка закусила губы, стоя у окна.
Коган метнул ей полугневное слово-мысль "Молчи! Молчи!", но не успел коснуться ломано приподнятых плеч Эстель.
Из той части большого дома, что на бесконечно долгие дни затворилась в молчании, донёсся явственно мужской оклик.
Если бы смежная стена попросту рухнула, и из провала разом глянула сотня эльфийских боевых горнов, это происшествие произвело бы много меньшее по силе впечатление.
Первой пришла в чувство не склонная к лирике Кристалина.
— Для отлетевшего духа он выражается не слишком возвышенно, — заметила она, — а для умирающего — гремит на всё захолустье.
Недолгий путь туда не отложился в памяти ни одного из троих. Заря вечерняя обратилась рассветной, и они застали картину, зеркальную той, что видели уходя.
С Демианом они едва не столкнулись уже на пороге. Ведьмак, как был, полураздетый, всклоченный, меньше всего походил на умирающего. Зато герцогиня, будто райская птица в своём переливчатом платье, лежащая у него на руках, на первый взгляд казалась покойницей.
Как, впрочем, и на второй. Когану, больше из общего непонимания происходящего упрямо не верившему в самое очевидное, пришлось изрядно присмотреться, чтобы различить пульсацию жизни в её меркнувшей сути.
Первое, о чём успел подумать Коган: никогда прежде он не видел своего сдержанного ученика в подобной ярости. Более того: он даже и не подозревал, что Демиан, хладнокровный, будто бы при рождении недополучивший обычной человеческой вздорности Демиан на такую ярость способен.
— Какого... — Демиан вставил труднопереводимое тролльское ругательство, — вы позволили ей это сделать? — К сему вопросу ведьмак присовокупил нечто столь же экзотическое, и тут уж лингвистических способностей Когана не хватило даже на общий смысл.