Записки раздолбая, или Мир для его сиятельства

От последней мысли стало совсем не по себе, и я сорвался. Вскочил, ощущая идущий в стороны жар. Кажется даже проскочили искры, но не уверен. В зале загалдели, но было плевать. Это МОЙ вечер, ради меня, а потому эта неопределённость и нервотрёпка сильно достали. Переживу, не услышав множество хороших песенок, которые ещё недавно мог слушать через родные «сенхайзеры». А все двадцать гигабайт не услышу однозначно — недели таких вечеров, как этот, не хватит.
— Слышишь, ты, ведьма! — навис я над эльфийкой, запрыгнув на сцену. Она, сцена, невысокая, полметра… Пардон, чуть больше шага высотой.
— Сеньор! Сядьте на место!
— Сеньор!..
Двое. Местные вышибалы. В кольчугах, но из-за присутствия принцессы мечи в ножнах.
Вспышка. Выброс пламени влево, в сторону одного. Раскрываю себя? После Высоцкого было плевать. Я дошёл до состояния, когда на всё плевать. Семёныч умел за душу брать.
— Назад!
Отскочил — с инстинктом самосохранения у парня всё в порядке. А теперь в сторону второго — пламя высотой в локоть, покрутить перед лицом.
Тоже отпрыгнул. Вопросы исчерпаны. Но и охватившее меня безумие начало отпускать. Видно выпуск пламени работает как шлюз сброса воды на плотине, снимает избыточное давление, и я ненадолго прихожу в себя.
В зале идеальная тишина, все в ахуе, но таверна перестала для меня существовать. Обернулся назад, к ведьме…
И встретился с двумя смотрящими мне в грудь наконечниками стрел. Обе эльфийки, словно тот Леголас из фильма, мгновенно натянули тетиву луков… Которые хрен знает где у них до этого были — я их не видел. И целились мне в грудь, однозначно намекая, чтоб не рыпался. И я понял, выстрелят. Моя жизнь для них ничего не стоит. И ничья другая — тоже. Только жизнь Галадриэль имеет значение.
Я глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. Медленно, игнорируя угрозу, но демонстрируя, что не хочу делать зло, наклонился к слепой эльфийке.
— Слушай, ведьма! Мне не жалко этих песен. — Говорил я на русском. Если у них такая крутая магия — поймёт. — Я тебе их дарю! Можешь исполнять на своих концертах. — Усмехнулся со следующей мысли. — У меня вообще на них авторских прав нету — не я их сочинил, так что они твои тем более. Но это МОЙ ПЛЕЙЕР, старуха! Мой! — закричал я в голос. — И я знаю все двадцать гигабайт, что туда были закачены! Что, бляха муха, мне должны сказать твои Духи? Что ты должна передать? Говори уже, я устал слушать про лютики-цветочки! Про лютики потом споёшь, на других концертах — они как раз народу «зашли»!
Молчание. Эльфийка не двигалась. Её стражницы-помощницы тоже. За спиной всё также звенела тишина.
— Ну! — Я поднял руку вверх и чуть назад — чтоб не опалить певичку. Из руки ударил столб пламени. Вверх, красиво и безопасно. — Ты слепая, не видишь, но должна чувствовать жар от огня. Я спалю тут всё нахрен! И тебя в том числе, если не прекратишь играть со мной. Я не для того попал сюда, в это тело, в этот грёбанный мир, чтобы всякие древние старухи надо мной издевались!
— Погаси! — спокойно, почти равнодушно произнесла она… Также на русском. Теперь я отчётливо слышал — слова не трансформировались в голове в понятный язык, как было, когда слушал песни, она именно фонетически говорила на Ромином родном вологодском. Я послушался. Эльфиечки спустили тетивы, разряжая луки — явно вздохнули с облегчением. — Я не старуха, — продолжила Галадриэль. — Мне всего тридцать два. Я очень молодая эльфийка.
Пауза. Я не торопил, видел, слова давались ей с трудом.
— Посмотри, что они сделали, когда я всего лишь донесла до них волю Духов Леса. Всего лишь их предупреждение своим детям. — Она подняла руки и развязала повязку. Я непроизвольно отшатнулся. Две пустые глазницы, два провала в мясе, в черепушке. Повязка снова встала на место. — Я не хотела сделать плохо. Я только спела то, что увидела. Но они… Ты уверен, Рома, что хочешь всё знать? — пригвоздил её голос, от которого по телу пошли мурашки.
— Но ты ведь для этого меня пригласила? — недоумённо спросил я, теряя напор.
— Так хотят Духи Леса, — грустно усмехнулась она. — Но ты можешь не слушать. Ты можешь уйти. Ты волен решать сам — мы все всегда всё решаем сами. Ничего не предопределено кроме нас самих. Но если тебе не понравится то, что услышишь, ты будешь винить меня за свои решения.
— Я готов, — уверенно произнёс я, мысленно крепясь. Слепая… Вот оно, какая она слепая! Магия Жизни, развитая у эльфов, никак не могла ей помочь — потому, что её ослепили сами эльфы. Вот же длинноухие твари!
— Хорошо, слушай, — кивнула она, и заиграла.
Я пошёл на место, брякнулся на привычные подушки, а она медленным перебором играла вступление к песне, которую я точно не ожидал услышать, хотя знал все песни, которые когда-либо заливал на носитель. Запела, и я снова непроизвольно отдал её голосу должное — да, с вокальными талантами у них лучше, чем у человечишек.
 
 
 
Он сегодня дома, он сегодня один.
 
Он немного болен, немного устал.
 
Сам себе трубадур, сам себе господин,
 
Он коньяк с кагором зачем-то смешал.
 
 
 
А за окном темно, смотрит в форточку ночь:
 
«И с какой это радости парень напился?..»
 
А ему, бедняге, уж ничем не помочь —
 
Он устал быть тем, кем сегодня родился.
 
 
 
Он забыл, как люди включают на кухне газ,
 
И чужую боль заглушил цитрамоном,
 
Он глядит на стены и видит родной Прованс,
 
Где когда-то он звался графом Раймоном.
 
 
— Рома, что происхо… — попыталась спросить её милость, но я лишь махнул в останавливающем жесте.
 
 
 
Он вернулся на землю сквозь дни и года,
 
Семь столетий назад безвозвратно ушедший.
 
Вспоминает об этом Раймон иногда,
 
А друзья говорят про него — «сумасшедший…»
 
 
 
И снова битва идет для него каждый день,
 
Только ныне масштаб поражений неравен:
 
От былого осталась лишь зыбкая тень —
 
Там Тулуза сдана, здесь завален экзамен.
 
 
 
И Раймон Седьмой допивает остывший чай,
 
И снимает морфином незримые узы,
 
И идет поутру он молитвы свои читать
 
В католический храм альбигойской Тулузы.
 
 
Вот значит как. Не просто попаданец. Но и эльфийские боги, как и любые боги, не могут дать через оракула прямой ответ. Ответ надо додумывать. А значит надо… Думать.
 
 
 
Возвращаясь назад, он неспешно идет,
 
Игнорируя огненный глаз светофора,
 
Ибо знает, что знамя его упадет,
 
И растопчут его крестоносцы Монфора.
 
 
 
И отбывает он вновь летний свой карантен,
 
Заблудившись в сети бесконечных тропинок;
 
Ищет отдыха в россыпях телеантенн,
 
Веря в грустную ложь разноцветных картинок.
 
 
 
И Раймон Седьмой печально глядит в экран,
 
Матерится на поздний звонок телефона
 
И болят на погоду призраки старых ран,
 
Что получены им под стеной Каркассона.
 
 
 
И Раймон Седьмой печально глядит в экран,
 
Заполняя времени стертые лузы,
 
И болят на погоду призраки старых ран,
 
Что получены им на полях под Тулузой. [9]
 
 
 
* * *