Милый Ханс, дорогой Пётр
3
И за столом потом весь вечер ни слова. При этом мы обходительны были и друг за другом даже ухаживали, спеша скорей тарелку передать или вовремя хлебницу с солонкой придвинуть. И Грете вместе все старались угодить, а она за нами сразу за всеми присматривала. Только молча это всё и мимо куда-то глядя. И в тишине посуда звенела, и помимо воли кое у кого животы урчали не в унисон довольно. И долго мы так в любезности взаимной, пока Отто не потянулся с солонкой к тарелке Вилли:
– Поухаживаю, вы не против?
– Сделайте одолжение, – чинно кивнул Вилли.
Отто стал трясти солонкой, тряс всё и тряс, но Вилли доверчиво оставался в рамках этикета:
– Достаточно, благодарю. Ну, много уже, пожалуй. Да слишком даже, куда вы столько?
Отто в лицо ему рявкнул:
– А туда, куда и ты! Бракодел усатый! Как ты! Вот так! – И он показал – как, свинтив крышку и до конца опорожнив солонку перед носом Вилли. – Кадмий свой в шихту! Сыпал и пересыпал, гад! И стекло с пузырями! С шампанским вдруг! Что за праздник у нас, Вилли? Святого Йоргена?
– Святого Вилли! – рассмеялась Грета.
И в голос сразу все закричали, кто за столом был, и я первый, будто и ждал только:
– Цинк! Там цинк еще! Муть еще эта в сердцевине от цинка! Кто цинк забрасывал, кто?
И Грета, само собой, позлорадствовала, в стороне не осталась:
– Пузыри пузырями, так мутное еще! С ума, что ли, сошли?
Вилли, посидев с ухмылкой своей непрошибаемой, тоже уже кричал, присоединившись:
– Да все вообще мутное, все! Мы мутные! Чего мы здесь, зачем? Неделю жилы рвем! Что происходит?
Отто тут же властным жестом все и остановил, что сам затеял, уже не рад был. И даже вдруг обиделся он, так показалось.
– А что происходит? Ну, ошибки, да, так не бутылки же, оптическое стекло варим, к чему истерики? И с хитрыми еще присыпками стекло, то пробуем, другое… – Он пожал плечами. – А вообще, мы это уже всё проходили в Йене, если кто запамятовал. Тоже сначала ни шатко ни валко, а потом? Триумф! Ну, это я для паникеров, – усмехнулся Отто. И уже очками зловеще засверкал, становясь опять Отто, и мы притихли сразу под его острыми взглядами. – Впрочем, плохую работу не стоит списывать на наши опыты, не так ли, коллеги? Путать одно с другим? Я о санкциях, как вы догадались. Увы, будут самые беспощадные, предупреждаю. Ну-ка, Ханс, принесите бумаги, посмотрим по сетке, что же мы там не так!
А меня уже за столом не было, вернее, я уже входил с бумагами, научившись угадывать желания.
– Кстати, Ханс, не ожидал, что вы такая истеричка, – сказал Отто.
И взял бумаги, стал смотреть.
– Вилли, – пробормотал он, – на шампанское закрываю глаза, раз вы такой уж святой Вилли. Другой раз будет штраф. Третьего не будет: чемодан – Бремен!
– Гамбург, – уточнил Вилли.
Помолчав, Отто отшвырнул бумаги.
– Всем спокойной ночи. Приношу извинения за резкость.
Мы сидели, соблюдая субординацию, и ждали, когда он первым поднимется. И правильно, ведь и Отто все сидел, не вставал, кивая самому себе:
– В графике еле-еле. Но в графике, так ведь?
И вот все закончилось, он пошел к дверям. Но нет, обернулся еще, морщась:
– Вилли и Грета, игры ваши бросьте. Избавьте от скучных зрелищ.
Всё, ушел. Раздалось громкое чавканье: Вилли, отодвинув свою соленую тарелку, ел из общей кастрюли. Давился прямо.
4
Нет, и это еще не конец, наоборот, начало только, потому что ведь всё нам мало. Это с виду люди, а в жилах вместо крови расплавленное стекло бурлит. Вот Вилли вдруг из комнаты пулей в пустой коридор выскакивает! Все по комнатам своим уже, отбой, а он вылетает, и тут же ему Отто навстречу, как чувствует!
– Из Йены фасовка заводская! Из Йены! – хрипит Вилли. – Фасовка с кадмием, понял ты? Чего я там не так, когда фасовка стандартная! Моя рука только!
Отто в лицо ему хохочет:
– Вот! Рука, именно! Пьяная твоя!
– Да когда это я?
– Всегда! Фляжка в кармане!
Я из-за двери выглянул, глазам не веря: схватка вдруг, рукоприкладство! Да, ткнул Вилли Отто в грудь той самой пьяной рукой, посмел! И Отто ткнул Вилли прямо в ухмылку, обменялись! И мы с Гретой их разнимаем, руками машем тоже, но непонятно уже, кто кого и за что. Грета кусается даже. Что такое это?
Дальше так: Вилли как выскочил, так первым в комнату свою обратно и вваливается, из схватки выдравшись. И Отто, еще в дверь его побарабанив, за собой тоже дверью от души хлопает. И тишина вдруг, пустота, как ничего и не было. Мы с Гретой скорей по углам своим разбегаемся от греха подальше. И только хлопают за нами за всеми двери, хлопают.
А потом я не глазам, уже ушам своим не верю: неужели в коридоре опять?! Выскочил, а там Отто уже Вилли за грудки трясет, сам хрипит теперь:
– Говори! Цель твоя какая! С кадмием! Знать хочу! Цель!
И Вилли руку ту самую пьяную снова над ним заносит:
– Чтоб очки у тебя с пузырями, профессор!
А Отто в лицо Вилли опять хохочет:
– Э, нет! Ответ неверный! Ты подсиживаешь! Да! Ты меня! Мистер Кадмий! Отзовут, думаешь? Да тебя первого, если что! Я позабочусь!
И Вилли со своей ухмылкой опять:
– Написал уже? Когда ж успеваешь доносы? Между варками?
И вдруг голос мой у Отто за спиной. Нет, не я это, я в дверях стою, а голос мой сам говорит:
– Ночью он!
Отто удивляется, Вилли даже отпустил:
– Это ты, полторы извилины? Ау! Ты, что ли? Заговорил, смотри!
Но Грета из другой комнаты тоже выглядывает – выйти не может, разделась, видно, уже:
– Кто, с кем, куда! Прямой репортаж! На нас на всех строчит профессор…
– …по доносам, – вставляет Вилли.
Отто, не веря, головой в лихорадке крутит, со всех сторон обложили.
– Отчеты не значит доносы! – кричит. – Я обязан в командировке как старший! Обязан!
– Про цинк напиши, что сам закидывал, не забудь, – напоминает Грета. – Что муть вся от тебя. Сам на себя можешь?
Отто на нее смотрит и головой качает:
– Ах ты, лиса, лиса! А ведь сама ждешь не дождешься, когда нас наконец с испытаний попрут! Что, нет?
– И Маттиаса с другой бригадой на замену пришлют, – вставляет опять свое Вилли, не удержался. – А ты покусала меня, лиса. Теперь бешенство, как?
Грета улыбается:
– Ты лекарство свое волшебное скорей. Фляжка где у тебя?
– В кармане левом нагрудном, – кляузничает голос мой. В дверях стою и стою, окаменел уже.