Капитан Михалис
– Ноэми, – шепнул он на ухо жене, – спасибо тебе за то, что ты есть!
Женщина склонила голову и крепче прижалась к мужу, будто не мыслила существования отдельно от него.
Свет становился все ослепительней. Бледный утренний бутон распустился пышной белоснежной розой. Море глубоко и спокойно дышало, вбирая в себя золотые лучи. А небо, утратив свой зеленоватый предрассветный оттенок, стало голубым, как сталь.
– Мой отец каждое утро распахивал окно, – заговорила женщина, – и любовался миром до того, что на глазах появлялись слезы. «Какая красота, какое чудо!» А что он видел? Черные дымовые трубы, полоску свинцового неба и дрожащих от холода людей в лохмотьях… А что бы он сказал, если б увидел Крит?!
– Несчастный остров! – тяжело вздохнул старичок в шароварах, свесивший ноги с борта. – Будь ты человеком, давно бы попал в рай. – Сказав это, старик с ненавистью покосился на низами, которые поднимались из трюма. – Вот собаки! – прошептал старичок и повернулся к Козмасу. – Считай покойников, земляк! И в этом году, слава Богу, будет добрый урожай ячменя!
– Ячменя?! – удивился Козмас.
Старичок хихикнул.
– Так ведь из турецких трупов получается хорошее удобрение!
– Тяжелый у вас народ, суровый… Будто в дебри вхожу! – Женщина посмотрела на мужа и улыбнулась, чтобы хоть немного смягчить сказанное. – У меня такое чувство, что живой мне отсюда не выбраться! – прибавила она едва слышно.
Корабль входил в гавань. Справа блестел высеченный в скале венецианский каменный лев с раскрытым Евангелием в когтях. Гавань бурлила, пахло гнилыми лимонами, оливковым маслом, цитрусовыми, сладкими рожками. А сзади кипело и пенилось синее море.
Козмас прыгнул на мол, протянул руку жене и поддержал ее.
– Ступай с правой ноги, – тихо посоветовал он. – Верно, ты действительно входишь в дебри!
Женщина поставила на землю правую ногу и беспомощно повисла на руке у мужа.
– Устала я, – пожаловалась она.
– Потерпи, нам недалеко.
Они пошли. Козмас жадно рассматривал дома, улицы, людей. Все постарело: черные волосы поседели, щеки запали, краски полиняли, стены осыпались, некоторые дома превратились в руины. Пороги кое-где поросли травой. Он взял руку жены и сжал ее.
– Это моя родина, – сказал он. – Я вот с этой самой земли…
Женщина наклонилась, взяла щепотку и растерла между пальцев.
– Теплая…
И тут же вспомнила свою далекую холодную родину.
Козмас выпустил руку жены и пошел впереди: ему не терпелось, сердце бешено стучало. Свернул направо, на тропинку. Издалека увидел отцовский дом. Дверь закрыта. Окно наверху тоже закрыто. На улице – ни души, ни единого звука, будто все это ему снится. Подошли к старой, закругленной сверху калитке с грубым железным кольцом. Колени у него подгибались, но он пересилил себя.
Постучал. Во дворе послышались шаги, кто-то вздохнул. Шаги затихли. Козмас постучал еще раз. Калитка приоткрылась. Показалась старушка, высокая, седая, вся в черном.
– Сыночек!
И прислонилась к калитке, чтобы не упасть.
Вышла во двор и сестра, худая, постаревшая, с высохшей грудью. В глазах горечь и злоба.
Мать в слезах обнимает блудного сына… и вдруг замечает женщину, скромно стоящую у калитки.
– А это моя жена.
Сестра, услышав, отвернулась. Мать зашептала сыну на ухо:
– Зачем ты женился на ней? Она же испоганит нашу кровь. Еврейка!
– Мама, – тихо сказал сын и поцеловал ее увядшую руку, – я прошу тебя об одном одолжении…
– Ты, моя плоть и кровь, просишь об одолжении! В тебе вся жизнь моя, приказывай!
– Свою жену я доверяю тебе, мама… Люби ее… И моего сына, – добавил он еще тише.
Мать вздрогнула, вопросительно посмотрела ему в глаза.
– Да, – ответил Козмас, – жена носит в чреве твоего внука.
Сладкое тепло поднялось из материнской груди, бросилось жаром в лицо. Старуха вся затрепетала. Но вдруг ее охватил ужас.
– А у него ты спросил? – произнесла она полушепотом. – Здесь он все решает, вот у него и проси об одолжении. Я его боюсь.
Мать говорила сдавленным голосом, чтобы покойник, того гляди, не услышал.
– А что он может сделать? – спросил сын, и сердце у него тоже почему-то сжалось.
– Откуда мне знать, сыночек? Его ведь теперь нельзя увидеть. Может, сейчас он здесь, во дворе, и не позволит ей переступить порог.
У Козмаса перекосилось лицо.
– Ну уж дудки! Не всегда же ему здесь командовать! Это и мой дом!
Козмас вошел за калитку.
– Хрисула! – сурово окликнул он. – Иди сюда! – И, взяв жену за руку, подвел к матери. – Вот, мама, твоя дочь…
Молодая женщина склонилась, поцеловала руку старухи и выпрямилась в ожидании.
Мать молча оглядывала ее: нос с горбинкой, пухлые губы, русые волосы, большие испуганные глаза, на шее золотая цепочка.
– Ты крещеная? – спросила старуха, не подавая ей руки.
– Крещеная, – ответил сын, – вот и крестик. Она приняла твое имя, мама. Ее звали Ноэми, а теперь Хрисула.
Он потянул цепочку, и на ней сверкнул золотой крестик.
– Тогда добро пожаловать, – сказала мать и, слегка шатнувшись, коснулась ее головы.
Вошли в дом.
Козмас ходил по комнатам, а на сердце у него лежала тяжесть. Поднимался и спускался по лестнице, поглаживал дверь, старую мебель, тяжелые настенные часы, серебряные дедовские пистолеты, висевшие подле икон.
– А как дед?
– Пока молодцом. Смерть его не трогает. Все о тебе расспрашивает.
Две женщины сели на длинный старый диван. Мать не могла наглядеться на Козмаса. Как вырос-то, зрелый мужчина! И как похож на деда, на старика Сифакаса. Такой же взгляд – будто ласкает все, на что ни посмотрит; тот же рот, улыбчивый, но твердый… На невестку она старалась не смотреть. Что тут скажешь? Чужого племени, другой бог создал, как же родней-то считать? А невестка глядела на усыпанный галькой двор, на горшки с базиликом, на засохшую виноградную лозу над корытом для воды… Далеко за этой усадьбой, за виноградными лозами, за морем – необъятные заснеженные долины, леса, скованные хрусталем реки и черные города… И казаки на конях с шашками наголо. Они взламывали ворота и гонялись за евреями… От горячей крови таял снег и превращался в алую грязь, по которой с истошными криками бежали мужчины, женщины, дети…
Невестка повернулась, почувствовав, что свекровь смотрит на нее. Хотела улыбнуться, но не смогла. Глаза налились слезами. Свекрови стало ее жаль.
– О чем думаешь? О доме? Где ты родилась?