Владивосток – Порт-Артур
Но Василий пошел несколько дальше тлеющего фитиля – еще в апреле он «изобрел» терочный взрыватель с замедлителем. Неугомонный Вадик в далеком Питере смог за пару месяцев организовать мелкосерийное производство гранат на выкупленной у разорившихся владельцев «металлообделочной» фабричке, где раньше делали замки, утюги, дверные петли и тому подобное. Теперь здесь шла отливка гранатных корпусов и их начинка пироксилином. А на бывшей папиросной фабричке делались собственно взрыватели.
В расположенной в Новой Голландии лаборатории морведа под присмотром самого Менделеева тем временем завершались опыты по применению для заливки гранат тротила. Рдултовского оставить для этого в Питере было нельзя, он спешил во Владивосток, все-таки тротиловые снаряды для флота были приоритетом номер один. Постепенно прежний состав рабочих обеих фабрик все больше разбавлялся прибывающими из Маньчжурии ранеными солдатами и матросами, теперь – товарищами…
Сейчас продукты их труда десятками падали на дно занятых японцами окопов, к которым под прикрытием плотного пулеметного огня на расстояние броска ручной гранаты смогли приблизиться несколько десятков гранатометчиков. И пусть процент срабатывания новых, еще сырых [13] изделий не превышал восьмидесяти, этого было более чем достаточно. Пока японцы прятались от разрывов гранат, часть гвардейцев смогла добежать до вражеских траншей, а дальше – дело техники и тренировки. Вместо винтовок вторым оружием у гранатометчиков были прославившиеся в гражданскую пистолеты Маузера.
От их массовой переделки в пистолеты-пулеметы Балк с Вадиком отказались, все-таки слишком ненадежным оказался получавшийся гибрид, о чем Федоров и предупреждал. В итоге в Артур через Инкоу были доставлены всего шесть десятков этих «секретных» маузеров. Да и не в самом оружии была главная проблема русской армии, а в способах его применения – системе обучения солдат и офицеров, устаревшей тактике и полном отсутствии всякой инициативы на всех уровнях…
Конечно, в правильной, полевой войне с пистолетом, даже таким дальнобойным, как маузер, против винтовки лучше не высовываться. Вас пристрелят с трех сотен метров, и высокая скорострельность пистолета проиграет большей прицельной дальности винтовки. Но в стесненных условиях ближнего боя, когда противник обнаруживается в паре метров – в доме, лесу, окопе, – все может перевернуться с ног на голову. Что сейчас и доказывали японцам русские гвардейцы.
На один выстрел из арисаки (если японец успевал его сделать, ведь повернуться в узкой щели окопа с винтовкой гораздо сложнее, чем с пистолетом) следовал ответ из пяти-шести пистолетных пуль. Передернуть затвор для второго выстрела удавалось редко. После захвата куска траншеи в нее заскакивали один-два пулеметчика с мадсенами. А после того как на каждую сторону траншеи было направлено по ручному пулемету, попытки выбить русских контратакой приводили только к росту потерь.
К вечеру японцы были сбиты с позиций. Дурную шутку сыграло с генералом Ноги и неудачное расположение его артиллерии. В преддверии штурма все батареи были нацелены на поддержку атак своей пехоты, об отражении атак русских никто и не думал, что вполне естественно при таком перевесе в силах. А часть артиллерии вообще предназначалась для штурма Дальнего и в момент начала наступления гвардейцев Щербачева была на марше или в процессе установки на новых позициях.
«Бог всегда на стороне больших батальонов» – любил говаривать далеко не последний стратег, некто Наполеон, сам артиллерист и мастер массирования артогня, кстати. Поскольку вряд ли мог предположить, что всего через каких-то сто лет придет время, когда на долю артиллерии на поле боя будет приходиться до девяноста процентов убитых и раненых солдат противника.
И хотя перевес по числу стволов полевых пушек и гаубиц все еще оставался у японцев, но… Как было однажды сказано великим князем Михаилом, и фраза эта скоро стала крылатой: «У нас же за спиной – ФЛОТ!» После получения второго комплекта снарядов русские моряки бросили на весы артиллерийского противостояния свою «соломинку» калибром шесть, десять и двенадцать дюймов. Каждому орудию крупного калибра был отпущен лимит в пятнадцать, а среднего – в сорок выпущенных по берегу снарядов во избежание преждевременного расстрела стволов до встречи с Того. На первый взгляд – маловато… Только вот в Артуре после прибытия эскадр с Балтики и из Владивостока скопилось очень много таких орудий…
* * *
Одних только двенадцатидюймовок было сорок четыре. Шестнадцать на быстроходных, до семнадцати узлов, кораблях первого отряда броненосцев – «Цесаревиче», «Александре», «Орле» и «Суворове». Ими теперь командовал контр-адмирал Иессен, не перенесший своего флага с «Александра».
Сам Степан Осипович, как и собирался, поднял флаг командующего флотом на «Князе Потемкине-Таврическом», наиболее мощном корабле второго отряда броненосцев, да и всего флота. В этот же отряд входил «Ретвизан», способный легко развить семнадцать узлов, на котором держал флаг командующий отрядом контрадмирал Матусевич, а также «Три Святителя».
Этот пришедший с Черного моря корабль, чьи немолодые, но прекрасно построенные англичанами механизмы при необходимости могли надежно обеспечить скорость в пятнадцать-шестнадцать узлов на несколько часов, имел самый толстый и практически не пробиваемый броневой пояс среди всех русских эскадренных броненосцев… На вооружении вышеозначенного трио было двенадцать 12-дюймовых орудий.
Еще шестнадцать таких же орудий было на кораблях третьего отряда – «Петропавловске», «Полтаве», «Севастополе» и «Сисое Великом». Увы, именно эти броненосцы и были главным тормозом русского линейного флота – отрядная скорость в пятнадцать узлов была для них пределом мечтаний, и даже при таком ходе на любом из них могли возникнуть проблемы. Третьим отрядом командовал недавно повышенный в звании контр-адмирал Григорович, бывший командир «Цесаревича».
Кстати говоря, у этого, на первый взгляд, вполне логичного назначения была некая предыстория. Еще до повышения в чине Макаров перевел его на должность начальника над портом. Комфлот нуждался в энергичном и системно мыслящем руководителе для наведения порядка в этом беспокойном хозяйстве, ибо то, с чем он столкнулся по прибытии в Артур, в результате деятельности контр-адмирала Греве, его, мягко говоря, не удовлетворило.
Но Петрович помнил о том, что в «его» мире Иван Константинович довольно быстро «сжился» с береговой должностью, а за построенный для себя и прочего портового начальства трехнакатный блиндаж, усиленный старыми рельсами, он был даже причислен рядом современников к сообществу так называемых «пещерных адмиралов». К таковым помимо него относили Витгефта, Лощинского и Вирена. Причислен к ним он был, по правде говоря, скорее эмоционально, чем действительно заслуженно. Хотя одним из критиков Григоровича и выступал фон Эссен. Увы, вкупе с отъездом после сдачи Порт-Артура в Питер «на слово», а не в японский плен, «пещерность» стала досадным пятном на безупречной во всем остальном биографии Ивана Константиновича…