На краю

Не прощаясь и не объясняясь, питерцы отправились к себе в гостиницу. На душе у обоих было тошно. Однако вскоре Азвестопуло начал хорохориться:
– Ну и чего тут нового? Будто в других городах не так.
– У Блажкова в Ростове иначе. И в Иркутске, и в Семипалатинске.
– Да? А в Киеве как? В Одессе? В Могилеве?
Коллежский асессор назвал города с самыми продажными полицейскими. Его начальнику нечего было ответить, и он со зла выругался.
На следующее утро, позавтракав, командированные отправились все на ту же Комаровскую. Курившие у входа надзиратели, завидев их, почему-то тут же скрылись внутри. Питерцы почувствовали недоброе. Они прошли в кабинет Мартынова. Навстречу им поднялся бледный Сергей Исаевич. Он зачем-то вытянул руки по швам и доложил, запинаясь:
– Ваше высокородие! Арестованный вчера Малясов час назад убит при попытке к бегству.
– Что?
Лыков поискал стул, нашел его и сел, борясь с душившим его гневом. Досчитал до десяти и поднял глаза на коллежского регистратора:
– Как это случилось? И кто стрелял?
– Сию минуту их допрашивает господин подполковник…
– Допрашивает или инструктирует, что отвечать мне?
Мартынов побелел еще больше и начал заикаться:
– Я п-попрошу избавить меня от в-в… ваших намеков…
Понимая, что он лично ни при чем и не заслуживает такого обращения, Алексей Николаевич встал и отправился на Алеутскую. Но Лединга не оказалось на месте. Секретарь доложил, что полицмейстер на докладе у военного губернатора, и с ним те два конвоира, которые застрелили арестанта. Питерцы кинулись следом.
В кабинете Манакина они увидели следующую картину. Лединг с всклокоченными волосами патетически взывал к начальнику области:
– … тут он как толкнет Артизанова, да как побежит! Но Собачкин – вот молодец! – не растерялся и свалил негодяя наповал. Едва-едва тот не ушел.
– А почему стрелял не по ногам? – с ходу, не здороваясь, налетел на служивого Лыков. Тот вытянулся и доложил:
– Маркел Собачкин, городовой старшего оклада Второго участка!
– Так почему не по ногам, а?
Собачкин озадаченно покосился на полицмейстера. Тот подскочил и взял питерца за рукав:
– Да патронов мало дают на учения. И потом, что такого? Хуже было бы упустить. А тут одной каторжной рожей меньше.
– Да, Алексей Николаевич, – поддержал вдруг подполковника генерал-майор. – Городовой действовал по обстоятельствам. Я одобряю его поступок. Собачкин! От меня тебе награда пять рублей. Генрих Иванович, вставьте в приказ по управлению.
– Слушаюсь, ваше превосходительство.
Лыков понял: какими бы ни были отношения между губернатором и полицмейстером, на глазах приезжих местные всегда сговорятся. Однако он счел нужным спросить радостного Лединга:
– Мартынов доложил вам, что успел сказать мне арестованный Малясов?
– Да, конечно. Это очень интересно. Жаль только, что теперь его уже не спросишь…
– Вчера Малясов не собирался никуда драпать.
– Что вы говорите? А может, вы так провели допрос, что вынудили его думать о бегстве?
– Господа, перестаньте, – на правах старшего в чине оборвал спорщиков губернатор. – Алексей Николаевич, вчера вы узнали что-то важное? Прошу изложить. И вообще, давайте отпустим городовых и спокойно, за чаем, поговорим. Без посторонних.
Нижних чинов отослали, служитель принес чай, и Лыков пересказал вчерашний допрос Кувалды. Начальники выслушали его с большим интересом. Лединг сориентировался мгновенно и заявил:
– Очень важные сведения! Алексей Николаевич преподал мне урок сыскной службы высокого разбора. Я немедленно дам указания искать этих двух, Чуму и Пантелея. Не знаю, они ли грабят полковые казначейства, но казни китайцев на их совести. Теперь это ясно как божий день.
– Почему вы так уверены, Генрих Иванович? – возразил Азвестопуло. – И что случилось в Благовещенске в тысяча девятисотом году? Мы не в курсе дела. Газеты что-то писали, но столько лет прошло, я ничего не помню.
 
Глава 4
 
Благовещенская резня и ее последствия
 
Владивостокцы переглянулись. Манакин поморщился, потом долго тер переносицу. Все смотрели на него и ждали. Наконец губернатор заговорил:
 
– Об этом случае и вспоминать не хочется. Но… что было, то было. Так вот. Когда в Китае началось восстание ихэтуаней (их у нас называли боксерами), отряды повстанцев встали лагерем на том берегу Амура напротив Благовещенска. Власти и население отнеслись к происходящему с опасением. Гарнизон только что ушел в Харбин, войск в городе почти не осталось, а тут враждебная толпа через реку. А вдруг они полезут на нас? Что еще пугало жителей, так это большое число китайцев вокруг них. Прислуга в домах, дворники, приказчики в лавках, официанты в ресторанах – повсюду желтые. Чуть не по два на каждого русского! И многие смутились. Вдруг те безобидные китайцы, что подают им по утрам чай и чистят сапоги, неожиданно нападут?
– То есть устроят в городе восстание? – уточнил Сергей.
– Да. И опасность тогда казалась вполне реальной. Русские солдаты далеко, с того берега китайцы кажут нашим кулаки, а в самом Благовещенске дивизия косорылых! И поползли по городу слухи: ходя сговариваются всех православных перерезать. И тут их видели, и там; сбились в кучи, шепчутся, морды воротят… Не иначе вооружаются.
Волнения дошли и до военного губернатора Амурской области генерал-лейтенанта Грибского. Но он никаких мер принимать не стал, сославшись на то, что Китай России войну не объявлял и все обойдется. Более того, когда явились к нему выборные от желтого населения, губернатор твердо уверил их, что не допустит никаких притеснений мирных людей. Пусть даже китайских подданных. И тут грянул гром.
Манакин долго цедил чай, затягивал паузу, потом наконец продолжил:
– Правду надо сказать, что первыми начали те самые боксеры. Сначала они обстреляли наши суда на Амуре, которые плыли по реке. И даже попытались одно-два захватить. А потом вывели на берег восемь орудий и стали бомбардировать Благовещенск. Длилось это целых тринадцать дней. Пушки у «Отрядов справедливости и мира» [32] были дрянные, и артиллеристы им под стать. За две недели пальбы ни одного дома не разрушили! Но пять человек наших все же убили и пятнадцать ранили. Главное же – возбудили население против своих же земляков. И начали русские обыватели всех китайцев вокруг себя бить и резать. Власти не вмешивались, а нижние чины полиции даже подстрекали беззакония. Это потом выявило следствие.
Так вот, Грибский распорядился всех манз из города депортировать на родину, на тот берег Амура. А как это сделать? Призвали запасных и новобранцев. Они вместе с добровольцами согнали желтых в одно место. Четвертого, помнится, июля первую партию, самую большую, погнали за десять верст выше по реке, в поселок Верхне-Благовещенский. Чтобы оттуда переправить в Поднебесную. Гнали новобранцы, на которых оружия никакого не было, и им взамен выдали топоры.
– Сколько было в той партии? – спросил Лыков.
– Кто теперь скажет? – махнул рукой генерал. – Одни говорят – четыре тысячи человек, другие называют шесть тысяч.
– Много. Как же Грибский собирался их переправить? Ведь столько лодок потребовалось бы…
– Черт его знает, о чем он тогда думал. Видать, растерялся и утратил контроль. А новобранцев при колонне было всего восемьдесят. Пожелай китайцы разбежаться – перебили бы парней в момент, с таким численным превосходством. Но никаких попыток не было, люди покорно шли, как потом выяснилось, на убой. А начало июля, жара… В колонне много стариков, детей, и они начали отставать. Упали, встать сил нет… Полицейский пристав, командовавший всей операцией, приказал новобранцам рубить таких топорами.
 
– Не может быть! – одновременно воскликнули питерцы. – Что с ним потом сделали, под суд отдали?
– Чего не знаю, того не знаю, – зло ответил генерал-майор. – Даже фамилию того дурака не помню.