Потоп (СИ)

Много.
Дойдя до шанцев она их преодолела и ринулась вперед. На вагенбург. Где завязалась ожесточенная рукопашная схватка. На штыках против сабель и шпаг.
Вот тут-то и пригодились полукирасы и шлемы в полный рост.
Выручили.
Ой как выручили.
После боя редкий солдат из первой линии не насчитает на себе с десяток отметин от ударов. Хороших таких. Акцентированных. Которые бы отправили его верно к праотцам.
Тем временем люнеты стреляли.
Пушки перегревались.
Их поливали уксусом. Стремясь отсрочить этот момент. Более тщательно банили. Из-за чего залпы стали происходить реже. Помогало не сильно, однако они продолжались. И на такой дистанции губительность сосредоточенного огня 3,5-дюймовых орудий была поистине чудовищная.
Да, это не 6-дюймовки Керчи. Совсем нет. Но и эти пушки давали прикурить.
Наконец что-то случилось.
Словно хрупнуло.
Или лопнуло.
Так сразу и не разобрать.
Но это почувствовали все. Раз. И неприятель начал спешно отходить.
Побежал, то есть.
Решительно и бесповоротно. Оставляя после себя землю, сплошь усеянную убитыми и раненными…
А там, у южного леса, происходила своя драма.
Два уланских полка прошли по просеке. И, захватив с собой шесть полков калмыков и башкир, вывалил на опушку, проломившись через молодой подлесок, а перед тем пробравшись через, наверное, километровую полосу редкого леса.
Вошла в лес тысяча.
Вышло из него четыре.
И все с пиками.
Их ждали.
Но… как-то растерялись, увидев… Словно в той широко известной юмористической сценке советского кино:
— А где бабуля?
— Я за нее.
Татары, поняв, что дело пахнет не то, чтобы керосином, а совсем уж непотребными субстанциями, развернулись и дали деру. Панцирная конница же, не будь дураками, последовала их примеру.
Это против тысячи они могли отработать через фланговый охват. А тут то… тут совсем другой расклад. И встречаться лоб в лоб с конными копейщиками, без сильного численного превосходства хорошей идеей не выглядело от слова вообще.
Так что эти восемь полков улан, собранных в один кулак, и вылетели на плечах отступающих всадников к ставке объединенного войска. Как раз в тот момент, когда там, на шанцах, произошел перелом боя и неприятель побежал. Но, отбежав на несколько сотен метров, он увидел, что? Правильно. Сражение у ставки, где его командование пыталось прорваться и отступить.
Да, у союзников еще оставались войска.
И если бы не вот этот удар улан, они смогли бы чин по чину отойти.
Если бы…
А так началось бегство.
Всеобщее бегство.
Кто куда.
Ну а кто не мог, бросал оружие и поднимал руки…
Тем более, что вагенбург уже разомкнули и все четыре полка карабинеров самым энергичным образом ринулись вперед. На бегущего неприятеля. Не суля беглецам ничего хорошего…
[1] Борис Петрович Шереметев уже был аттестован в графы по совокупности заслуг.
 Часть 3 
 Глава 5 
1707 год, июнь, 8. Москва — Кафа
— Москва-то изменилась… — покачал головой Федор Юрьевич Ромодановский, но как-то с разочарованием что ли, хоть и едва заметным. И отхлебнул чая.
— Да, — покивал Василий Васильевич Голицын, который хоть и считал эту эмоцию, но подчеркнуто проигнорировал. — Еще года два и основные работы завершатся, а бригады освободятся. На их наем уже очереди появляются. Демидов вон — Тулу задумал тоже перестроить.
— Это навряд ли.
— А чего?
— А красивости? — грустно улыбнулся князь-кесарь. — Это сейчас наши родовитые и богатые в спешке строятся. А как все утрясется — самое интересное и начнется. Они ведь друг перед другом выкабениваться станут. Перестраиваться наперегонки. Я слышал уже кто-то мрамор закупает из Италии. Он не успел кораблями проскочить османов до войны. Вот как раз для отделки фасадов. А ты думал? О! Все только начинается.
 
— Федор Юрьевич, так это мелочи, — отмахнулся Голицын. — Ни землекопы, ни каменщики, ни кровельщики, ни прочие в таком количестве не понадобятся. Останется мал-мало самых рукастых бригад. Вот они и будут этим всем заниматься. А остальные куда пойдут? Вон, государь у нас задумал большой храм в селе Кунцево. Вместо него. А вокруг него разбить парк по типу Версаля. Как раз — высвобождающие бригады и направил туда. Пока. Дальше то их все равно станут выкупать Демидовы, Строгановы и прочие.
— А зачем он всего этого понастроил?
— Чего этого?
— Мануфактур кирпичных, черепичных и прочего. Вон — аж три цементные мануфактуры завел. Да здоровенные. Куда столько?
— Строить Федор Юрьевич. Строить.
— Так если Москва уже все?
— Ну она, допустим, не все. Какая-то стройка будет продолжаться и дальше. А остальные города? Нам ведь Русь перестраивать надо. И дело доброе и страну развивает невероятно.
— Ладно. Кирпичи куда ни шло. А цемент? Его куда столько? Балки перекрытий делать? Так их не надо в таком количестве. Подменить известь при кладке? Опять — слишком много. На склады же все везут, где и тухнет без дела.
— А ты не ведаешь разве?
— Что?
— Государь с сыном удумали строить корабли из железобетона. Вот, ждут пока Лев Кириллович наладит выпуск арматуры и вязальной проволоки под это дело. Но война, сам знаешь, он все на поковку пушек бросает. Вот и откладывают в сторону.
— Бред какой-то, — покачал головой Ромодановский.
— Что? Почему?
— Корабли из бетона… из камня… где же это видано?
— А ты не видел еще?
— Что? О чем ты?
— А, — махнул рукой Василий Васильевич, — у одной цементной мануфактуры причал такой поставили. Сделали оправку. Заполнили вязаной сеткой арматуры. Залили бетоном. Получился такой бетонный понтон. Его и поставили в качестве причала. На якоря.
— И что?
— Так этот понтон и есть корабль, — улыбнулся Голицын. — Дебаркадер. Вот такие государь с сыном и хотят начать делать во множестве. Несколько видов. А потом буксировать к месту постоянной стоянки. Через что решить вопрос с причалами по рекам. Потом же, как здесь дела пойдут, в Нижнем Тагиле еще одну мануфактуру по выпуску таких дебаркадеров открыть. Уже для Сибири. А то без причалов совсем кисло.
— А… — открыл было рот Ромодановский, но закрыл, не найдя слов.
— А ты что думал? Линейный корабли из бетона лить?
— Ну а что я мог подумать?
— Может с этим что и выйдет, — пожал плечами Голицын. — Но о том даже не думали. Даже для этих дебаркадеров требуется целая прорва цемента и арматуры. Понимаешь? И эти три мануфактуры — просто капля в море.
— Дожил, — покачал головой Федор Юрьевич, — теперь и корабли из камня. А их него баб себе они не думали добывать? Вон — Ляксей черенькими себя окружил. Видать готовиться к бабам-то гранитным?
— А чем тебе камень то не нравиться?
— Нету в нем жизни. Железо… камень… камень… железо… стекло… мне кажется, что я с ума схожу. Словно все вокруг будто бы проклятие какое заразило, и оно умирает.
— А раньше было лучше, пожары за пожарами? — холодно спросил Василий Васильевич. — Вот уж где жизнь. Не правда ли?
— Да умом я понимаю, что дерево — опасно. Что горит легко. Что бед много. Но сердце к камню у меня не лежит. Мертвый он. Поганый какой-то. Если храм — еще куда ни шло. Особое место. А весь город… — Федор Юрьевич покачал головой. — Ты глянь — камни… камни… вокруг одни мертвые камни… Не город, а склеп какой-то.
— Федор Юрьевич, — покачал головой Голицын, — жизнью город наполняют люди.
— Так-то да… он старая Москва она была какая-то живая. Люди то с тех пор не поменялись. А эта… словно статуй какой. Вроде красиво, правильно, но нет естества.