Запах денег (СИ)

— Хочешь девчонку? — смеётся Джемо. — Выбирай любую, дарю. А хочешь, всех сразу?
Действительно, смешно. На такое я не куплюсь, даже, если бы был озабочен, такую наживку бы не заглотил. Да и своего добра хватает.
— Спасибо, — качаю я головой и улыбаюсь. — Не мой вариант.
— И пить не будешь? Правда что ли не пьёшь?
Сам он опрокидывает бокальчик виски, заедает оливкой и запаливает сигарету.
— Нет, — усмехаюсь я. — Спорт, сам понимаешь.
— Ну да, точно, ты же своими руками у Вахи двух самых резких лосей завалил. Ломовиков. Он этими торпедами пономарил. Трезвонил везде, короче.
— Надеюсь, оклемаются парни, — пожимаю я плечами.
— Да что им будет, коням таким.
Потом мы едем в катран. Я проигрываю в общей сложности полтинник и заявляю, что это вообще не Лас-Вегас.
В гостиницу я возвращаюсь глубокой ночью, пропахший дымом и представляющий картины сладкой жизни и плодотворной работы на побережье.
Наташка не спит. Она сидит на стуле, подобрав ноги, обняв себя за колени и закутавшись в одеяло. Когда я вхожу, она вскакивает со стула и набирает воздуха в лёгкие, чтобы всё мне высказать, но, резко передумав, демонстративно разворачивается и падает в постель. Она отворачивается к стене и накрывается одеялом с головой.
— Наташ, — говорю я, как ни в чём не бывало, но голос звучит предельно фальшиво.
Да, косяк, не предупредил. По-жлобски вышло, конечно. Что хочу, то и ворочу, а ты сиди и жди. Твоё дело маленькое. Так я, конечно, не думал, я, честно говоря, вообще никак не думал. Только о делах и ни о чём другом.
— Наташ, — снова говорю я и, присаживаясь на постель, кладу руку ей на плечо.
Она дёргается, но не отвечает.
— Ну, Наташ, ты чего…
Она откидывает одеяло и садится. По щекам текут слёзы.
— Ничего! Я что, не человек, по-твоему? Вещь просто, кукла говорящая, декорация бесчувственная? Сейчас приду, сказал, позвоню Новицкой и приду, а сам пропал. Вечером поговорил с бандитами, а ночью ушёл и не вернулся! Это как вообще? Нет, я не спрашиваю, где ты был, я понимаю, у тебя дела, но предупредить можно? Ничего, что я шизаюсь здесь, представляю, как тебя на куски режут, волосы на себе рву?
Она всхлипывает и снова ложится, опять отворачиваясь к стене.
— Наташ, ну прости, — говорю я и снова кладу руку ей на плечо.
Она сбрасывает мою руку и начинает трястись. Плачет. Блин! Ну ёлки. Запрещённый приём. Нет, я понимаю, что это никакой не приём и что она действительно переживала и… Я вздыхаю.
— Наташка, послушай. Мне правда очень жалко, что ты тут с ума сходила, но я просто не успел предупредить…
Вообще-то успел бы, если бы захотел, но мне что, сказать, что я просто не подумал о ней?
— Понимаешь, — качаю я головой, — бывают такие ситуации, и ещё будут, когда тебе придётся сидеть и ждать, не зная, где я и что со мной. Но я тебе обещаю, я постараюсь, чтобы их было как можно меньше и буду пытаться дать тебе знать, что всё нормально. Но ты должна привыкнуть, к тому, что если я исчез, то не надо паниковать. У меня дела бывают такие, что я просто прыг, вскочил в самолёт и полетел, понимаешь…
— Не понимаю, — всхлипывает она. — Я так в жёлтый дом уеду очень скоро, вот, что я понимаю… Нет, я конечно знаю, что… Но всё равно, так же нельзя…
Я ложусь, не раздеваясь, поверх одеяла и, обхватив её рукой, прижимаю к себе. Она пару раз дёргается, а потом прекращает плакать, но ещё долго пыхтит, как обиженный ребёнок и, наконец, затихает.
— От тебя табаком пахнет… — говорит она через какое-то время.
— Да, был в накуренном помещении, — отвечаю я.
— Мне так не нравится, — говорит она после паузы. — Это больно…
Ну, что тут скажешь…
Утром после завтрака появляется Белла и ведёт нас к морю на причал. Мы грузимся на борт «Кометы» на подводных крыльях и несёмся над волнами вдоль берега, любуясь пейзажем.
— Полюбуемся часок и вернёмся на берег, — говорит она, — пересядем на автобус и поедем в сторону места, где я вам обещаю неземные кулинарные наслаждения.
Сегодня светит солнце и мы летим над морем, наслаждаясь бескрайними просторами, не по-зимнему лазурным небом и восхитительным чувством свободы.
 
— А что мы будем делать вечером? — спрашивает Фридман. — После того, как объедимся чёрной икрой, намазанной на шашлык?
— Я вчера разведал парочку мест, — отвечаю я. — Бар с настоящим стриптизом и ещё дом, где играют в карты на деньги.
— Что⁈ — восклицает Галина, а Наташка возмущённо пихает меня локтем в бок.
— Стриптиз⁈ — по-детски восхищается Марик Фридман. — Ты ничего не путаешь, Егор? Мы что на загнивающем Западе?
Борис ухмыляется.
— Это Геленджик, детка, — отвечаю я с усмешкой бывалого и прожжённого тусовщика, вызывая всеобщее ликование.
— Всё! — заявляет Галина. — Ведёшь нас сегодня по злачным местам! Когда ты только всё успеваешь⁈ Наталья, ты ему так доверяешь, что пускаешь в такие затоны или ничего не можешь с этим поделать?
— Ничего поделать не могу, — вздыхает Наташка. — Потому и доверяю.
Все хохочут.
От прекрасного обеда с шашлыком из молодого барашка все приходят в полный восторг, тем более, что кроме шашлыка подаётся ещё целая куча заморских деликатесов и веселящих кровь напитков.
Ресторан располагается так, что из него открывается фантастический вид на горы. Я иду в туалет, а потом выхожу на балкон. Здесь высоко, холодно, но очень красиво. Дух захватывает. Может это только у меня, огрубевшего в битвах за добычу, за место, практически, за жизнь, захватывает, а может, это действительно восхитительное зрелище.
— Красиво, да? — раздаётся позади меня.
Значит, не только у меня.
— Да, Белла, красиво, — отвечаю я. — Очень красиво.
— Смотрю, ты чувствительный мальчик, да?
Серьёзно? Я произвожу впечатление чувствительного мальчика?
— Хм, возможно, — оглядываюсь я и прищуриваю глаза.
— Да, — кивает Белла, и улыбается.
Улыбается она как-то по-особенному. Приглашающе. Зовуще.
— Я тоже люблю всё красивое, — понижает она голос и прикрывает глаза. — И людей красивых люблю. Таких, как ты.
Чего? Вот те номер. Мальчиков она красивых любит и чувствительных. И что она с ними делает? Съедает перед сном? Проглатывает не жуя?
— Это Геленджик, детка, — усмехается она. — Так ты сказал сегодня?
Юная чаровница, блин. Мы ровесники вообще-то, если хорошенько подумать.
— Да, — улыбаюсь я. — Было дело, сказал.
Она делает шаг и становится очень близко ко мне.
— Есть в тебе что-то особенное, — говорит она теперь уже томным, чуть ли не стонущим голосом и кладёт ладонь мне на щёку. — Такой юный. Я хочу пригласить тебя сегодня к себе.
С Наташкой? Я не спрашиваю, конечно, но едва сдерживаюсь, чтобы не задать этот вопрос.
— Ты никогда не забудешь этот вечер, я знаю, — шепчет Белла.
Да уж, догадываюсь.
— И я могу изменить твою жизнь.
А вот это в самую точку.
Я широко улыбаюсь.
— Это значит да? — тихо произносит она.
— Это значит… — я замолкаю, задумываясь…
  
11. Кипит наш разум возмущенный
 
— Наташ, — говорю я перед ужином. — Ты можешь не ходить на экскурсию в этот местный андеграунд, если опасаешься, что будешь шокирована жестокой действительностью.
— Ты не хочешь, чтобы я пошла? — спрашивает она.
— Я не хочу решать за тебя. С одной стороны, это довольно любопытно, расширяет кругозор и даёт какой-никакой новый опыт. А, с другой стороны, все эти злачные места, по большому счёту, представляют из себя лишь скопление грязи и денег. Ничего другого. А где грязь и деньги, там и «сопутствующие товары» — страсти, страдания и гниение.
— Но все так оживились, когда ты рассказал про стриптиз. Меня, кстати, ты от этой информации оградил. Спасибо.
— Наташка, прекращай уже дуться. Ты сама говорила, что и в горе, и в радости, помнишь?