Двуликие. Клетка для наследника

На стол полетел небольшой белый платочек, измазанный чем-то тёмно-красным.
— Что это? — В голосе Эдриана слышалось недоумение.
— Кровь Эмирин! — Триш даже в ладоши захлопала. — Она наконец разрешила мне поэкспериментировать с амулетом против магии Разума!
— Ничего себе… Щедро… И с чего ты хочешь начать?
— С кровного силового камня. Поможешь?
— Конечно.
Я с интересом наблюдала, как они освобождают пространство на полу посреди помещения, кладут в центр платок с кровью Эмирин, расчерчивают пол при помощи мела, крови Триш и какого-то зелья, рисуя бесчисленное количество неизвестных мне рун. Помещают между этими рунами засушенные травы и цветы, брызгают туда кровью. Шепчут какие-то заклинания, отчего загораются и вспыхивают алым контуры. А потом кладут рядом с платком маленький серый камушек, и он вдруг начинает краснеть, как железо, которое бросили в раскалённую печь.
— Получилось? — еле слышно выдохнул Эдриан, стоя у края начерченных мелом переплетений рун.
— Кажется…
Триш осторожно взяла в руку камень. Поднесла к глазам, повертела, рассматривая со всех сторон, и улыбнулась.
— Да, получилось! Отличная основа для артефакта. Практически безграничный накопитель! Осталось только понять, как сделать так, чтобы он защищал от магии Разума…
— Думаешь, это возможно?
— Уверена!
Я ухмыльнулась, отворачиваясь от Эдриана и Триш.
Все эти дни, с того самого вечера, когда Рональдин рассказала нам с Миррой про амулет, что висел у меня на шее, я гнала прочь от себя любые мысли о нём и словах Дин.
«Я вижу здесь кровь троих».
Троих. Мою, Эмирин и Триш Лаиры.
Должна была быть ещё одна. Кровь моей мамы. Я понимала это, но не хотела думать и рассуждать.
И если бы Кара Джейл действительно существовала на свете…
Но увы — это было всего лишь имя.
 
Сон переменился.
Теперь я находилась не в Эйме. Я шла вместе с Триш вверх по широкой деревянной лестнице, и сам дом тоже был деревянным, и в воздухе пахло деревом, свежескошенной травой, смолой и мёдом.
Скорее всего, это Арронтар — лес оборотней, в котором выросла Триш. Она, кстати, была ещё совсем мелкой — лет одиннадцать, не больше.
— Ри! — закричала Триш, врываясь в какую-то комнату. — Гляди, что я придумала!
Это был кабинет. Эмирин сидела за столом и что-то писала на листке бумаги. Увидев воспитанницу, она улыбнулась и встала из-за стола.
— И что же ты придумала, волчонок?
Меня вдруг будто бы иголкой кольнуло.
Как я могла забыть?! Нет, правда — как я могла?..
«Спокойной ночи, Шани, мой родной волчонок».
«Завтракать будешь, волчонок?»
«Нет, волчонок, это заклинание нужно читать иначе…»
Мама часто называла меня так. Не постоянно, но довольно часто…
И её голубые глаза… Это ведь были глаза Эмирин. Только без золотых искорок, но всё же — они…
Вот почему мне так нравится в них смотреть.
— Накопители! Накопители, в которые мне нужно сбрасывать излишки силы, чтобы не перегореть! Я их немного изменила. Теперь они могут светиться не круглые сутки и не будут мешать мне спать!
Триш взмахнула рукой — и прямо перед ней появился фонарик на длинной тонкой ножке, с абажуром, напоминающим шляпку гриба. Он светился так ярко, что я поморщилась.
А потом она хлопнула в ладоши — и фонарик погас.
— Здорово, правда? — Триш радостно улыбнулась, и Эмирин кивнула. Привлекла её к себе и поцеловала в щёку.
— Умница моя.
Да… Я помню эти накопители. Они появлялись в любом постоялом дворе, где ночевали мы с мамой. И в нашем доме в Тихоречном они тоже были.
Мама называла их «наши грибочки-светлячки»…
 
Я только на секунду закрыла глаза — и оказалась в другом месте.
Здесь было темно, хоть глаза выколи. Я с трудом рассмотрела очертания глухого леса, небольшой полянки и быстрой, но явно очень холодной речки. Я понятия не имела, где нахожусь — тут не было ничего, что могло бы сказать мне о том, какие это земли.
А потом ярко вспыхнул силовой портал, и оттуда вывалилась Триш. Силовые порталы —экстренные порталы на чистой силе, после подобного перемещения можно и умереть…
Но она была жива. Потрепана, но жива. В рваном местами платье, какая-то грязная, в крови и земле. Дыхание вырывалось из её груди с хрипами, из носа лилась кровь, лицо опухло и было не только грязным, но и заплаканным.
А потом я заметила, что у Триш больше нет красного глаза. Теперь её глаза были обычными — карими.
Она подползла к речке, волоча по земле будто бы перебитые ноги, и стала жадно пить ледяную воду. Закашлялась, но упрямо продолжала пить, а потом погрузила туда руки по локоть, и я увидела, как засветились её ладони.
Да… это был известный мамин трюк. Она научила меня наполнять резерв, используя силу текущей воды, ещё когда мне было шесть.
Наконец Триш отползла от речки, взяла в руки острый сук и принялась очень быстро чертить им на земле какие-то руны, не переставая что-то бормотать. Я не понимала, что она делает.
Я вообще была не уверена, что хочу это понимать.
В конце концов она села в центре нарисованной пентаграммы, зубами расковыряла уже почти засохшую ранку у себя на ладони и сбрызнула землю несколькими каплями крови. Потом взяла в руку амулет, который висел у неё на шее — хорошо знакомый мне амулет, — и зашептала:
— Эйя рейз лори… Эйя рейз лори… Эйя рейз лори… — закашлялась и продолжила: — Кара джейл неррит… Кара джейл неррит… Кара джейл…
Контуры пентаграммы засветились ярко-алым, и мне показалось, что Триш застонала от боли. Из глаз её брызнули слёзы, но она стёрла их ладонью и упрямо продолжила:
— Кара джейл неррит! Неррит!
Из-под земли раздался гул. А потом контуры погасли, сам амулет вспыхнул, и на миг из ярко-алого стал настолько белым, что я даже во сне зажмурилась.
А когда я открыла глаза, Триш ладонями стирала с земли все рисунки. Закончив, она достала из волос заколку, напоминающую жучка с очень острыми лапками, и, хорошенько размахнувшись, загнала этого жучка себе под кожу в районе ключицы.
Меня передёрнуло. Но Триш даже не поморщилась, только зашептала что-то непонятное.
Секунда… другая… И я наконец увидела мамино лицо. Такое, каким я его помнила — голубые глаза, как у Эмирин, белая кожа, каштановые волосы, чуть вьющиеся на кончиках. И маленькая родинка на левом виске…
Странно. Я так мечтала вновь увидеть маму все эти десять лет. Но теперь я совсем не была рада.