Подлинная история Дюны

– Нет, дитя ты фрименское, неразумное. Не будем.
– Почему?
– Потому что там, внизу, не настоящая засада. Была бы настоящая, они бы не дали себя увидеть. Мы дважды ушли от Муад’Диба, и он теперь поумнел, сообразил, каким путем мы уходим; бьюсь об заклад, это Стилгар его надоумил. Там федаины, смертники, они только и ждут, чтобы мы на них напали или попытались обойти. Выше по склону сидит снайпер, да не один, и вот его-то мы точно не увидим. Старая уловка. У них наверняка так перекрыты все подходы к городу.
– И как же быть?
– Если бы у нас не полетела солнечная батарея, я бы предложил затянуть пояса, вернуться под землю и рвануть на восток. Но без подзарядки и думать нечего, в случае чего у нас даже весел нет… Верный гроб. Да и на голодный желудок особо не побегаешь. Вот что. Придется разделиться. Тебе в городе показываться нельзя ни в коем случае, а со мной вдвоем – тем более. Будешь ждать меня внизу – перегони лодку к тому, дальнему колодцу.
Алия замычала, затрясла головой и даже скрипнула зубами, но суровый фрименский прагматизм пересилил горячность натуры.
– А ты как?
– Я спущусь с тобой, переоденусь, и пойду в открытую, по хорремшахскому тракту. Пригляжу себе какую-нибудь компанию паломников. Такой наглости Муад’Диб точно не ждет.
И без того громадные глаза Алии стали еще больше, она схватила руку Синельникова и что было сил прижала к щеке.
– Ничего, – успокоил ее отшельник. – Русский человек нигде не пропадет. Мой коронный номер – Слепой Дервиш, громовой успех на студенческой сцене… Ты спрашивала, что такое агитбригада – жаль, не увидишь меня во всей красе. Пара контактных линз и чудо перевоплощения…
– У дервиша нет денег.
– И не надо. Так все дадут. Полезли-ка отсюда.
Этот эпизод, пропущенный Синельниковым в его записях, оказался, тем не менее, частично зафиксирован – в канун нового, двести одиннадцатого года, в Бааль-Дахаре работала группа врачей из Комитета по делам беженцев под руководством Эвы Бржезовской, которая всегда интересовалась культурой аборигенов Дюны. Доктор Бржезовская рассказывает, что, будучи в тот памятный день на базаре, была совершенно потрясена «явлением», как она выражается, слепого дервиша, и далее с небольшими сокращениями приводит текст баллады, исполненной им под аккомпанемент бализета. К сожалению, оригинал не сохранился, и перетряска двойного перевода (Бржезовская писала по-английски) лишает нас удовольствия оценить все художественное своеобразие, но смысл произведения вполне ясен.
По диким степям Хорремшаха,
Где добывают бесценный меланж,
С жалкой котомкой шел изможденный воин,
Кляня выпавшую ему злую долю.
Под покровом тьмы он бежал из плена,
В котором держал его жестокий Муад’Диб
За то, что он храбро бился за справедливость.
У воина уже почти не осталось сил,
Но вот перед ним открылись красные пески Хаммады.
Моджахед спускается к барханам,
Становится на могучую спину Шай-Хулуда
И поет печальную песню о родном крае,
Страдающем под властью тирана.
Воин пересек Хаммаду,
И вот он уже видит перед собой родную мать.
"Здравствуй, даровавшая мне жизнь, и скажи –
Как поживают почтенный отец и мой любимый брат?»
"Отец не вынес горестей этой жизни, отдал воду племени,
И давно уже зарыт в горячих песках.
А брат твой в чужеземной стороне,
В темнице у коварного Муад’Диба,
Сковавшего его железными цепями,
Чтобы помешать защищать Отчизну».
«Я была необычайно растрогана, – пишет дальше Эва Бржезовская. – Неграмотный человек был большим поэтом, подлинным самородком этой земли. Он ничему не учился – даже издалека, по состоянию склеры обоих его глаз, было видно, что он слеп от рождения, но его можно было назвать интеллигентом. Хотя и с примесью местного диалекта, он говорил на очень правильном арабском. Не переставая играть на своем инструменте, он обращался к людям и в наивной, но чрезвычайно поэтичной форме призывал их беречь природу, сторониться политики и предостерегал против последствий урбанизации. У необразованного дервиша оказалось прекрасно развито экологическое мышление. Послушать его собралась огромная толпа, его упрашивали говорить снова и снова, и задавали множество вопросов, на которые он отвечал очень образно. Некоторые предлагали ему деньги, но он отказывался, поскольку обычай запрещает это. Его щедро наделили продуктами, и какой-то человек подарил ему портативную солнечную батарею, необходимую в путешествиях».
 
Эта история интересна тем, что до некоторой степени объясняет легенду о слепоте Пустынного Проповедника. Ни сам Синельников, ни его биограф Аристарх Однорукий никогда не отрицали того, что Владимир и был тем знаменитым бааль-дахарским дервишем, но миф о его чудесном прозрении то ли затерялся, то ли уже в те времена не имел успеха, и в позднейших преданиях Пустынный Проповедник неожиданно унаследовал слепоту своего предтечи, что придало его фигуре некое грозное величие.
Двести лет спустя это заблуждение оказалось весьма на руку авторам сериалов о приключениях Муад’Диба. Во-первых, для придания большего эффекта образу пророка-ясновидца слепым объявили и самого императора, а во-вторых, видимо не желая себя особенно утруждать и ломать голову над хитросплетениями сюжета, сообщили изумленному читателю, что Пустынный Проповедник – это и есть Муад’Диб после смерти. Так из двух разных людей с безупречным зрением задним числом соорудили одного, но очень внушительного слепца.
Холодным и туманным утром пятнадцатого января двести одиннадцатого года на дозорной башне у южной оконечности Центрального Рифта появился неизвестный худой верзила лет сорока с лишним и потребовал связи с самым, каким только можно, высоким начальством. Такую связь ему дали, и он уселся перед видеофоном.