Собачье счастье

Дэвид покачал головой.
– Конечно, не расскажу. В любом случае ты не сказала мне его фамилию, так что я даже не знаю, кто он. Но я скажу только одно: ты не обязана защищать его.
– Я защищаю не его, а себя.
– Но почему?
– Потому что я испытываю такой стыд, такое унижение… Неужели ты не понимаешь? Все выглядит так, будто я не стою того, чтобы меня защищали.
– Я бы защищал тебя, Миранда. До последней капли крови, – с мелодраматической улыбкой добавил Дэвид. – Правда, Миранда. И я бы защитил тебя.
Я посмотрела на него.
– Знаешь, а я тебе верю.
– Уверен, большинство мужчин заступились бы за тебя. Мне кажется, Александр повел себя очень… странно.
– Да, – пробормотала я. – И от этого мне еще хуже.
– Как долго ты пробыла в больнице?
– Всего одну ночь. К счастью, повреждения оказались не очень серьезными: сломанное ребро, синяки на лице и противный удар затылком. Теперь все уже зажило.
– Но твое психическое состояние? Душевные раны заживают куда дольше, чем телесные.
Да, он знал об этом по собственному опыту…
– Первый месяц я почти не спала. Меня мучили страшные сны и флэшбэки – и до сих пор мучают. А еще я очень напряжена на улице – не выношу, когда кто-то приближается ко мне или хотя бы проходит совсем рядом со мной. В такие моменты я с трудом подавляю в себе желание закричать.
– Что ж, по крайней мере, сегодня тебе ничто не угрожает, потому что я собираюсь отвезти тебя домой.
– Правда?
– Да, я на машине.
Мы вышли из ресторана, прошли по Куинсуэю и свернули на Москоу-роуд, где Дэвид припарковал свой черный «сааб».
– Теперь ты, наверное, совсем не доверяешь мужчинам, – предположил Дэвид, заводя машину.
– Я и раньше им не доверяла.
– Почему?
– Потому что те, кто был мне близок, – начиная с папы – или покидали меня, или предавали каким-то другим образом. – Я вспомнила свой сон о Волшебнике из страны Оз, в котором Александр и Джимми на пару играли Трусливого Льва.
– Очень грустно, что у тебя сложилось такое представление о мужчинах, – тихо сказал Дэвид, когда мы ехали по Суссекс-Гарденз.
– Ничего не могу с собой поделать.
– А грабителей поймали?
– Нет. Мою сумку обнаружили на следующий день – в мусорном баке. Я, конечно же, лишилась кошелька, кредитки и телефона. Ну и кольца, которое тот тип содрал у меня с пальца. Полицейские время от времени мне позванивают, но пока так никого и не нашли. Так что до опознания еще далеко, да и, признаться, мне совсем не хочется видеть их опять – даже за решеткой. Я просто хочу забыть.
– Должно быть, ты их ненавидишь, – негромко промолвил Дэвид, пока мы ждали зеленого света, чтобы повернуть направо – на Мэрилбоун-роуд.
Я слышала, как гипнотически тикает спидометр – почти как метроном.
– Насчет ненависти – не знаю, но было бы преувеличением сказать, что они мне симпатичны.
– Очень трудно прийти в себя после такого нападения, – сказал Дэвид, когда мы снова поехали. – Я знаю, потому что тоже через это прошел. Видишь ли, мои руки…
Я посмотрела на его левую руку, пока он переключал скорость.
– …то, что с ними случилось, не было несчастным случаем.
У меня внутри все перевернулось.
– Вот как? – услышала я свой голос.
Мы проехали планетарий, а потом повернули налево – к парку.
– Нет. Я сказал тебе, что это несчастный случай, поскольку говорю так всем людям, чтобы не вдаваться в подробности. Но на самом деле это вовсе не было несчастным случаем.
– Нет? – еле слышно переспросила я.
– Я получил посылку с бомбой. Борцы за права животных послали ее моему отцу, но вскрыл ее я…
«Потому что у тебя был день рождения».
– …потому что у меня был день рождения. Я почувствовала, что вот-вот заплачу.
– Обычно я с осторожностью относился к тому, чтобы первым вскрывать письма, поскольку у нас с отцом одинаковые инициалы – его звали Дерек…
«Да, я знаю, что его так звали».
– …но в этот день я ждал писем. Я первым спустился вниз и увидел этот пакет на коврике. Вскрыв его, я обнаружил там видеокассету. Помню, меня удивило, что кто-то решил послать мне видео, – у нас ведь в то время не было видеомагнитофона.
 
Еще я запомнил странноватый запах, исходивший от кассеты. Однако у меня не было причин для подозрений, и я открыл коробку. И тут я услышал глухой звук – не грохот, а именно что-то вроде стука, а потом возникла яркая, сине-белая вспышка – такая бывает от оксиацетилена, – и пламя. Меня ослепило. Потом прибежали домашние – родители и брат, а я ощутил жуткую боль и начал задыхаться. Было много крови, и этот жуткий едкий запах…
– Ох, Дэвид…
– Затем приехала «скорая помощь». Они сделали мне укол и отвезли в Брайтонскую больницу, где я провел около месяца. А потом началась вся эта тягомотина с пересадкой кожи.
– Ох, Дэвид. Я не могу этого вынести. – В горле снова стоял ком. – Это так ужасно. Я так тебе сочувствую. Господи, какой ужас!
Он на мгновение накрыл мою руку своей.
– Ну что ты, Миранда, ты не должна так переживать.
«Должна, должна!»
– Все это случилось давно, к тому же, слава богу, глаза остались целы. В лицо попала только самая малость шрапнели – видишь этот крошечный шрам? – Он дотронулся до щеки. – Верно, ты и раньше его замечала. Короче говоря, я знаю, каково это, когда на тебя нападает незнакомец, и глубоко тебе сочувствую.
– Да, но то, через что тебе пришлось пройти, в тысячу раз ужаснее. Меня-то просто ограбили – приятного мало, но я в состоянии справиться с этим. Но ты, Дэвид…
Я посмотрела в окно полными слез глазами.
– Ты чуть не погиб. «Я чуть не убила тебя».
– Устройство оказалось невелико – хотя я не уверен, знали ли об этом они, поскольку полицейские сказали, что работа была сделана тяп-ляп. Но, в общем, ты права – я мог погибнуть, или мой отец мог погибнуть, ведь бомба предназначалась для него. Правда, все это было очень странно, потому что отец никогда не участвовал в опытах над животными. Да, у него в лаборатории жила крыса по кличке Руперт, но папа не проводил над Рупертом опытов – наоборот, он некогда спас того от вивисекции. Папины исследования в основном были связаны с растениями. Так что он так и не понял, почему нам прислали бомбу. Это осталось для него загадкой до конца дней. Отец всегда полагал, что бомбу подослали по ошибке.
«Почему Джимми это сделал? – снова подумала я. – Почему?»
– И виновных поймать не удалось, – пробормотала я.
– Нет. А откуда ты знаешь?
– Я не знаю – я просто спрашиваю тебя. Виновных так и не удалось поймать?
– Так и не удалось. Свидетелей не было. Видишь ли, посылку доставили слишком рано, когда точно – неизвестно.
«В пять утра».
– Молочник сообщил, что видел худенькую фигурку на велосипеде.
– Вот как?
– Но оказалось, что это почтальонша.
– А-а.
– Расследование продолжалось несколько месяцев. Но у всех экстремистски настроенных борцов за права животных было алиби. Думаю, именно из-за этого мне так тяжело. Раны зажили очень давно – в молодости быстро излечиваешься. А вот с психологической травмой я не справился до сих пор – во многом из-за того, что виновных так и не нашли. Совершенно неизвестный мне человек перевернул в то утро всю мою жизнь, взорвал ее – в буквальном смысле. И я до сих пор не знаю, кто этот человек и почему он так поступил.
Наступила тишина, нарушаемая только гудением мотора.
– А ты бы хотел узнать? Я хочу сказать – если бы у тебя появилась такая возможность. Ты бы хотел знать, кто были эти люди?
– Ну, вероятность очень невелика, поскольку все произошло так давно.
– И все-таки – если бы такая возможность возникла, ты хотел бы узнать?
– Да, хотел бы. Безусловно. Я хотел бы посмотреть этому человеку в глаза.
У меня возникло такое ощущение, будто мне в грудь ввинчивают огромный шуруп.
– И что тогда? – прошептала я. – Что бы ты сделал?
– Что бы я сделал? – безучастно повторил он. – Честно говоря, не знаю.