Чайка

Совсем убитая, чувствуя что-то вроде ненависти к этому бесстрастному старику, она возвратилась на ранчо. Падрэ Айзано не оставил ей ни луча надежды. Он сказал, что не может быть и речи об аннулировании этого брака, заключенного в здравом рассудке двумя взрослыми людьми и санкционированного законом и церковью. И о разводе Жуанита тоже не должна думать, она должна всеми силами постараться вернуть к себе молодого супруга, дать ему семейный очаг, детей, и нести свои обязанности как женщина с умом и душой, забыв об этих модных глупостях, о том, счастлива она или нет, чувствует ли она себя личностью и прочее.
– Ужасно, ужасно, – думала Жуанита, то ускоряя шаг, словно эти мысли подгоняли ее, то вдруг останавливаясь, когда какая-либо из них становилась совсем нестерпима. – Что ей делать? Приманивать человека, который хочет бежать от нее, бежать за тысячи миль? Человека, настолько больно оскорбленного ею, что даже в такой момент, после смерти отца, когда мать его особенно нуждалась в нем, он не остался здесь.
Ну что же, раз она виновата, она должна смириться, дойти до последнего унижения!
Она пошлет Билли письмо, которое он получит в Маниле или Иокагаме, Бенаресе или Бомбее. И в нем напишет, что он должен вернуться, что она любит его. Что она будет любить его еще в тысячу раз больше и все загладит. Что будь она тогда менее усталой и расстроенной после года изнуряющего труда, менее глупой, – ничего бы не случилось.
В монотонные зимние дни, следовавшие друг за другом, она сочиняла мысленно это письмо, прибавляя все новые фразы. Прошло рождество, Новый год; тыквы в огороде были собраны, последние сухие листья слив мелькали в опаловой тишине воздуха и падали на землю; бледный солнечный свет узором ложился на опустелый двор; блестели на черепицах патио бриллианты инея.
Тысячу раз она перебирала все свои воспоминания. Анна Руссель, волшебная сказка в доме Чэттертонов. Кент. Потом день приезда Джейн Чэттертон, ее прекрасный образ, обольстительная улыбка, низкий звучный голос.
Потом – ужас той минуты, когда она стояла в дверях ее комнаты. Муки ревности, отчаяния. Бегство.
– Нет, я трусиха, я не способна встречать горе лицом к лицу, – думала Жуанита. – Дважды в жизни я спаслась от него бегством!
«Стиль и Стерн». Горы бумаг, мисс Вильсон с ее «головной болью» и шумными жалобами, мрачная обитель мисс Дюваль. Прилавки «Мэйфер», открытки, кастрюли, губная помада, бусы, пуговицы… Облитые супом меню в ресторане Мюллера.
И как спасение от всего этого, объятия Билли и прелесть часов в Фэйрмонте… И снова бегство… Она потеряла все и прежде всего, казалось ей, саму себя.
– Вот так и создаются разбитые жизни, – размышляла Жуанита. – Неведение, немножко глупости, необдуманные быстрые поступки – и женщина в двадцать пять лет остается выброшенной за борт, забытой, и путешествие окончено, и все возможности, мерещившиеся ей, утрачены навеки.
Не может же она сидеть бесконечно в ранчо, которое было собственностью другого! Но ей было очень трудно двинуться отсюда. Прошла зима, настали яркие солнечные дни, заблагоухали травы, восходы и закаты заливали малиновым светом дома, изгороди, пески и морскую гладь.
И несмотря на новую свою серьезность, на переживаемые страдания, Жуанита временами чувствовала себя счастливой. Она была одна, могла бродить, думать, наблюдать жизнь на ранчо и принимать в ней участие. Приходили из города люди покупать изюм, сушеные сливы, свиней и тыкву. У коров гладкие бока все раздувались и раздувались, обещая к осени приплод.
В тот день, когда у Долорес родился второй малютка, в хижине, полной чада от керосиновой лампы, дыма очага и табачного дыма, хижине, полной лохмотьев и разной старой утвари, качалок, образов, старых занавесей и посуды, Жуанита забрала к себе в гасиэнду смуглого кучерявого старшего мальчугана.
Темный, мокрый новорожденный комочек, точно в гневе, барахтался среди тяжелых одеял, когда Жуанита наклонилась рассмотреть его.
Его прабабушка, старая Лола, по мнению Жуаниты, обращалась с ним с ужасающей неосторожностью. Как это она решалась так энергично вытягивать скорченные маленькие ножки шафранного цвета, расправлять воинственно болтающиеся в воздухе крохотные ручки в своих больших коричневых ладонях, смеясь над гневными воплями маленького человечка!
 
– О, ты ему сделаешь больно! – едва дыша, шепнула Жуанита.
– Больно! Это кому-то! – сказала его прабабушка. И подняла его, голого, беспомощного, кричащего, чтобы прижать к своей лоснящейся коричневой щеке и наградить поцелуем, походившим на укус.
С новой тоской в сердце вернулась Жуанита из этой неряшливой, душной хижины к себе в комнату. Старший мальчик был отправлен в постель, на которой некогда спала сеньора. Она постояла над ним и со вздохом отошла. Этот час муки, ужаса и радости, а потом – воинственный, кричащий комочек, воплощение беспомощности и вместе силы – всего этого не будет в ее жизни. Она навсегда останется «сеньоритой».
Прошло более месяца с того дня, как жена Билли Чэттертона убежала сюда от своей брачной ночи. Гасиэнда была приведена в полный порядок, словно к приезду нового хозяина. Всюду были постланы ковры, мебель блестела, окна в сад были широко открыты, впуская свежий, сладостный весенний воздух, запахи земли, молодой травы, цветущей акации.
Двухлетний мальчик Долорес крепко спал на кушетке, рядом лежала пустая бутылка из-под молока. Убедившись, что он спит, Жуанита торопливо умылась, оделась и, освеженная после бессонной ночи, уселась в кресло сеньоры с книгой в руках.
Но не читалось. Сегодня ее мысли особенно упорно возвращались к прошлому.
– Если бы я вдруг услышала шум мотора, – думала она, – и он бы все приближался и приближался, слышен был бы сначала у Миссии, потом у Амигос, потом на нашей лужайке, и ближе, ближе…
И если бы это был Билли, Билли, который и не думал уезжать за море!..
 
ГЛАВА XXI
Звук, хотя и отдаленный, но в значении которого нельзя было ошибиться, заставил вдруг ее сердце остановиться, потом забиться безумными толчками. Она выпрямилась на стуле, вся – напряженное внимание.
Это был шум автомобиля, и он приближался к ранчо!
Вот он застучал по мостику, захлюпал по грязи на дороге у Миссии. Ближе… ближе…
Жуанита дрожала, белее мела. Он возвращается!
Автомобиль остановился у сада. Жуаните с ее места его не было видно, но она угадывала это по звуку. Затем она услышала быстрые мужские шаги по плитам патио.
Как во сне, она вышла из патио, и торопливо вошедший туда же из сада мужчина увидел ее в широко открытой двери под аркой, ярко освещенную солнцем, бледную, в нерешимости, трепещущую от волнения.
Но этот мужчина, стоявший перед ней и успевший услышать, как она прошептала имя Билли, не был Билли. Это был Кент Фергюсон. Сильное душевное волнение выражалось на красивом смуглом лице, так хорошо ей знакомом.
– Вот вы где! Наконец! – сказал он, задыхаясь.
Он взял обе руки Жуаниты и наклонился к ней, не в силах больше вымолвить ни слова.
– Мне казалось, что эта дорога никогда не кончится, – сказал он, наконец.
– О, Кент, Кент, я в таком горе! – пролепетала Жуанита, прижимаясь к нему, с внезапной уверенностью, что он принесет ей избавление.
– Я была так одинока… я заварила такую кашу, Кент! Они прошли в погруженную в полумрак комнату, где спал ребенок, а по стенам висели полки с книгами Жуаниты, где над старинными испанскими распятиями была приколота большая ветка с кроваво-красными ягодами.
 
– Кент, я думала, что это Билли. Я услышала автомобиль еще издалека. – Ей не хотелось, чтобы Кент знал, что Билли бросил ее здесь, что она с тоской ждет его.
– Если бы вы знали, как я рада видеть вас! – продолжала она поспешно. – Мне хотелось увидеть кого-нибудь, поговорить с кем-нибудь. А вы, вы поймете… Мы не виделись с того дня, как были вместе здесь, на ранчо. Целый год.
Они все еще стояли оба, глядя друг другу в глаза, и Жуаните показалось, что этот человек был и гораздо старше, и в то же время странно моложе того Кента, который был здесь с нею год тому назад.