Среди гиен и другие повести

И чуть не вскрикнула от испуга, когда почувствовала на себе тяжелую руку мужа.
Когда он закончил, она без единого слова снова ушла в ванную.
 
Пинский щелкнул «мышью» и перетащил квадратик эпизода в начало: это будет эпиграф. Он посмотрел монтажный стык, чуть протянул черное поле паузы, придушил окурок в пепельнице, откинулся в кресле, разминая шею… Он был доволен.
Посреди работы наступал момент, когда замысел окаменевал, интонация уходила и все начинало казаться фальшивым… Поколупавшись, как в прозекторской, он переставал резать по мертвому — и брал паузу, ожидая, когда вернется дыхание. Ждать иногда приходилось неделями.
Но в этот раз чутье вело его единственным путем, и по сердцебиению Пинский понял, что это будет хорошо. Горько, смешно и остро, как он умеет. Без единого слова закадрового текста, только интершум жизни…
Промаявшись полтора десятка лет после ВГИКа, Пинский набрел на документальную делянку случайно и сразу понял: вот оно! Он нашел свой способ речи. С тех пор ему никто не был нужен: техника давно умещалась в рюкзачке, а монтажный стол стоял дома.
Пинский собирал отснятые куски, с холодком в сердце угадывая предстоящее… И чем отвратительнее становилось время, тем это было лучше для будущего фильма.
О промоушене можно было не беспокоиться: после тишайше-ядовитой ленты про здешнее православие он проснулся знаменитым. Кино со скандалом сняли с эфира. С тех пор его звали в Амстердам и перестали пускать в Останкино. Оттого-то друзья и обучили попку кричать про антинародный режим, остряки…
Пинский вдруг понял, что страшно голоден. Голова не варила совсем: сел он за монтаж засветло, а дело шло к ночи. Забитая пепельница — не замена куску мяса; хорош на сегодня, решил он. Продышаться на холодке, поужинать. Благо пробок нет — можно и на колесах, в центр, мигом…
На улице Пинский увидел снег и внезапные звезды на ясном небе, увидел женщину, заходившую в подъезд, вспомнил другую, темноглазую, растворившуюся где-то здесь кусочком сладчайшего сахара. Вспомнил себя, болвана без штанов, кричавшего на нее в прихожей дурным голосом, и радость от хорошей работы разом вытекла из души. Тоска стояла там теперь тухлой водой.
Как все глупо, подумал Пинский. Потом он обнаружил себя стоящим возле обледеневшего гаража, с ключами в руке. Рука тоже замерзла — кажется, он простоял так не одну минуту…
Он был самец без самки. Эта простая мысль почему-то не приходила ему в голову раньше, а теперь пришла во всей безжалостной простоте. Он вспомнил, что хотел прогуляться, подышать. Передумал, надел шерстяные перчатки и начал открывать гараж. Жить не хотелось, но есть хотелось страшно. Он почти терял сознание от голода.
Кусок мяса, думал Пинский, шпаря по пустой автостраде на импортном «козлике», большой кусок мяса и пара стаканов вишневого сока! А там что-нибудь придумаем и с жизнью.
Из спасительного ресторана грохотало музыкой, и это сразу Пинскому не понравилось. Дорогу перегородил неуютный амбал и буркнул одно слово:
— Корпоратив.
— Что, и поесть нельзя?
— Корпоратив, — повторил амбал, глядя поверх Пинского.
— Ч-черт… — Он выдохнул, пытаясь сообразить, где бы тут достать калорий. Он был уже согласен на «Крошку-картошку», только сразу. Пинский спустился со ступенек и пошел к перекрестку, но вдруг остановился и вернулся назад.
У входа в ресторан стоял сиреневый BMW.
 
Она вышла из веселого ада наружу; она выпила лишнего сегодня, и не по случаю годовщины компании: просто решила напиться — и легко справилась с поставленной задачей…
За ней увязался этот Харитонов. Едва появившись в дирекции, он начал как-то очень усердно дружить. То ли подбивал клинья к ней, то ли через нее прокладывал гать к высокопоставленному мужу, Булыгина так и не поняла, да ей и не нужно было.
Но сегодня кавалер явно на что-то нацелился: прилип, и весь вечер рассказывал анекдоты, и все время норовил коснуться. То за плечико приобнимет, то проведет рукой по спинке. И раз за разом оказывался ближе, чем стоит подходить к женщине, которая не смотрит тебе неотрывно в глаза…
Булыгиной самой было интересно: даст она ему сегодня по морде или не даст? И она не останавливала его, проверяя себя. Потом вдруг поняла, что действительно даст. Прикинула последствия — да никаких, собственно. И уже в сантиметре от того, чтобы испробовать маникюр на холеной морде, притормозила, решила быть мирной, как агнец.
— Вам нравится меня касаться? — спросила она, подняв на Харитонова свои темные глаза, подогретые тремя бокалами вина. Толстоватый кавалер подавился анекдотцем, стал серьезен, поправил очки, немного подумал и ответил глубоким театральным голосом:
— Да.
— А мне не нравится, — сказала она, не отводя глаз.
— О, пардон, — не сразу ответил Харитонов. Она не шевелилась, дожидаясь, чтобы он сам убрал руку с ее спины.
— Юлия! — негромко окликнул кто-то.
— Пардон муа, — натужно проворковал Харитонов и убрал руку. «Ну то-то», — подумала она.
— Юля! — сказал тот же голос, и Булыгина вдруг поняла, что это имеет к ней отношение. И в следующую секунду поняла какое.
— Вы ошиблись, — сухо сказал Харитонов небольшому человеку в летчицкой курточке, стоявшему поодаль.
— Да? — Прохожий продолжал внимательно разглядывать Ольгу.
— Отойдите, — брезгливо сказал ему Харитонов. — Два шага назад сделайте.
— С какой стати? — весело поинтересовался человечек, переведя на него взгляд светлых глаз.
— Мне позвать охрану?
— Зовите, — пожал плечами человечек. — Добрый вечер! — повернулся он снова к Ольге.
— Идемте, — Харитонов взял Булыгину под локоть, мягко увлекая к дверям, но она резко вырвала руку:
— Отстаньте!
— Что?
— Оставьте меня в покое!
И повернулась к подошедшему:
— Добрый вечер.
— Как интере-есно… — протянул Харитонов и, притворно хохотнув, направился к дверям. — «Юлия…», — сообщил он недоумевающему амбалу на входе. — Юлия, а? — послышалось уже из-за дверей.
Они остались вдвоем.
— Что вы тут делаете? — спросила она.
— Поесть хотел, — ответил Пинский.
Булыгина усмехнулась.
— Как корпоратив?
— Отлично!
— Элита нации? — уточнил Пинский.
— Запишите мой телефон, — быстро ответила она.
Он разом потерял весь форс и засуетился, добывая мобильник из-под неудобной молнии.
— Да… Сейчас!
У него даже сел голос.
Потом Пинский медленно повторил цифры.
— Да?