Среди гиен и другие повести
Песоцкий был популярен на Родине, но это был совсем не тот случай, когда узнавание могло принести радость.
В потайном отеле, в просторном бунгало со всеми удобствами, с часа на час должна была появиться его долгожданная сучка с нежными, расставленными зелеными глазами… А Песоцкий на Родине был не только популярен, но и женат, причем женат не на шутку, до крови. Даже думать ему не хотелось в ту сторону.
Все было схвачено и притерто по датам. Парой звонков он устроил своей протеже карьерный рывок: Лера уже лежала на теплом песочке где-то в этих краях, и лазоревая волна невзначай омывала мягкие грудки, едва прикрытые купальником последней коллекции.
Конец фотосессии был приурочен к прилету Песоцкого.
И скажите после этого, что у нас плохо с креативом!
Песоцкий бежал за припустившей тайкой в сиреневом, зеркальным сюжетом повторяя свой домодедовский марафон: паспортный контроль, рентген…
У искомого выхода тайка с поклоном передала его другим тайцам в сиреневом; те поклонились и перед тем, как запустить Песоцкого в самолет, замяукали в два рта.
К тайскому инглишу ухо еще не привыкло, но в мяуканье с ужасом распознало слово «luggage». Что-то с багажом? — переспросил Песоцкий. Багаж о’кей, но будет только вечером. Доставят прямо в отель. Они не успевают перегрузить, а самолет ждать больше не может.
Песоцкий в голос выругался на великом и могучем, и тайцы с пониманием поклонились.
— Багаж мне нужен сейчас! — вернулся он на английский. И твердо повторил. — Just now!
На Родине эти интонации работали. Но не здесь.
— Это невозможно. Мы очень сожалеем. — И таец указал в трубу, ведущую к самолету.
Идти по трубе было метров пятьдесят, и Песоцкий прошел эти метры, громко разговаривая с пустотой. Отсутствие соотечественников позволяло не редактировать текст.
— …И шли бы вы все на хер со своими стыковками! — закончил он, обращаясь уже к стюардессе.
Та радостно кивнула и поклонилась, сложив руки на груди.
На семнадцатом часу дороги, после двух перелетов и трансфера — с двумя вонючими паромными переправами и джипом, вытряхающим последние кишки, — Песоцкий наконец обнаружил себя у стойки портье, на пороге рая.
Вселиться, раздеться, принять душ и упасть в прохладную постель — вот счастье! Но он еще нашел в себе силы озадачить улыбчивого туземца за стойкой: не хер улыбаться, дружок, надо звонить в аэропорт — лагедж! лагедж!
Туземец кивал, врубаясь, и вроде бы действительно понял. Ладно, подумал Песоцкий, отосплюсь, а там как раз и привезут… Сил не было совсем, но когда, войдя в бунгало, он увидел широченную, застланную душистым бельем постель под белоснежным пологом, с лотосом на подушке, то чуть не плюнул с досады. Вот бы уже позвонил Лере! А проснулся бы — она тут.
Он тихо взвыл, представив, как, прогнув первым напором, бросает на этот станок ее покорное, сволочное, сладкое тело…
В окне на дорожке мелькнул торопящийся туземец — он шел, улыбаясь вечной местной улыбкой, и дрогнуло невозможной радостью сердце путешественника: чемодан приехал! Он выскочил на веранду: лагедж? Лагедж, йес, закивал туземец, он уже звонил в аэропорт — вечером, вечером! И с радостным поклоном сделал то, зачем шел, — протянул Песоцкому «комплимент» от отеля, коктейль с лепестком на трубочке.
Сам ешь свой лепесток, мудило экваториальное!
Но прохладный душ и близость отдыха умиротворили Песоцкого. Уже в постели он слабо улыбнулся — тому, что путешествие через полмира позади, и он здесь, и где-то рядом ждет его звонка благодарный нежный трофей.
Песоцкий потянулся и мгновенно уснул.
Проснулся он не отдохнувшим, а разморенным: забыл задернуть занавески, и полуденное тропическое солнце, через весь кондишн, пропекло голову.
Песоцкий вяло умылся, вынул из холодильника бутылку воды и, выйдя на веранду, упал в плетеное кресло. Приложил бутылку ко лбу, покатал ею вправо-влево. Отвинтил крышку, глотнул раз и другой, силясь вспомнить, где он, зачем — и, главное, кто…
По последнему вопросу выплыло из памяти что-то давно позабытое — и сидел на веранде, глотая воду и глядя на море за мохнатой ногой пальмы, не Леонард Песоцкий, телезвезда и продюсер европейского масштаба, а Лёник, умница-мальчик из французской спецшколы.
Вы не знаете Лёника? Ну что вы. Это же сын Сергея Песоцкого! Да-да, того самого, физика. Славный паренек, природа не отдохнула, еще папе даст фору… И языки, и математика… Второе место на городской олимпиаде!
Доброе широкое лицо тети Лёки встало в тропическом мареве — безнадежно некрасивое, светящееся причастностью к славной семье Песоцких. Она была подругой матери с ее детских лет, тонущих в предвоенном тумане. Отцы работали в каком-то наркомате — как же звали тот наркомат? Мама говорила… Но не вспомнить уже, и спросить не у кого. Черно-белые фотографии с обшарпанными краями, россыпью из целлофанового пакета… «Наркомат» — ишь вылезло откуда-то! Станция Катуары, две маленькие, стриженные наголо девочки в трусиках и гольфах.
Катуары, надо же. Ка-ту-а-ры.
Господи, как тут жарко!
Бывший Лёник осторожно помотал лысеющей башкой, стряхивая ностальгический морок. Кто вам тут Лёник? Леонард Сергеевич Песоцкий, не хрен с горы… И — пора что-то делать!
Что он собирался тут делать?
И за миг до воспоминания о недолетевшем чемодане, ноутбуке, Лере… — кольнуло странной тоской сердце. Как будто все это неважно, а важно что-то другое, чего не вспомнить.
Надо прийти в себя, решил он. Сильный холодный душ на темечко — сначала горячий, потом холодный, и дотерпеть до самого не могу, и выскочить с криком. Только обязательно дотерпеть до самого не могу, иначе не имеет смысла! Лауреат Ленинской и Государственной премий академик Песоцкий, смеясь на басовом ключе, называл это своим вкладом в прикладную физику.
Юный отличник звонко получал дружеской ладонью по влажной спине; ромб солнца лежал поперек большой квартиры, грея босые пятки… Отпечаток ноги красиво исчезал на паркете…
Заложник тропиков, Песоцкий-младший, сорока шести лет от роду, вздохнул и поплелся в душ. И, так и не придя толком в сознание, в одних трусах, обмотавшись полотенцем, побрел в сторону портье.
Даже плавок нет. Хорошенький отдых!
Под полотняными навесами колдовали над клиентами две здоровенные тайки; теньком, джазком и ломтями арбуза притормозил бар на берегу; смуглый улыбчивый юноша за стойкой ловко, почти на лету, гильотинировал кокос. Легкий хруст, вставленная трубочка — м-м-м…
Песоцкий понял, что хочет этого немедленно.
Он пил из кокоса, забыв обо всем, кроме нежной прохлады, вливавшейся внутрь. И допив, осмотрелся уже посвежевшими глазами.
Море плавилось на полуденном солнце. В теньке под навесом, в огромной лодке, оборудованной под лежбище, ползали малые дети… Папаши-мамаши прохлаждались в баре. Широкая полоса берега закруглялась вдали, и туземные лодки у дальних камней правильной деталью завершали пейзаж… Пустая бухта лежала перед Песоцким — жить бы и жить!