Реальность сердца (СИ)

Или все-таки вернуться в замок, потребовать встречи с Элибо? А смысл? Девушку ополоумевший барон, конечно, не отдаст — ему же надо на кого-то свалить убийство баронессы, но зато будет настороже. Прикинуться его лучшим другом не удастся, Элибо глуп, но злопамятен, и наверняка затаил обиду за полное пренебрежение, которое все годы знакомства выказывал ему Далорн. К тому же вряд ли он сам смог все это придумать, значит, у него есть помощники, которые гораздо сообразительнее и поймут, что явление гостя и его интерес к трагической истории не случаен. В данном случае проще было действовать силой. Внезапность и сила — лучшее средство для разрешения подобной ситуации. Что именно он будет делать, Далорн пока что не знал, но еще и не стемнело. К трем пополуночи у него и возникнет план действий, и найдутся помощники: в порту Бру не так и сложно разыскать десяток-другой братьев по Лиге, которым можно объяснить, кто на самом деле во всем виноват. Лигисты едва ли возрадуются, узнав, что сделал Элибо, а они должны узнать, и чем раньше, тем лучше — это в любом случае, но нужно еще вытащить девчонку, и они помогут. А девица Къела наверняка сможет рассказать прорву интереснейших подробностей; если Гоэллон выучил ее хоть чему-то, то она не могла не заметить важных улик. Жаль, что замок достаточно велик и нельзя самостоятельно угадать, где прячут девушку, да и за ту половину часа, которую можно себе позволить, простым обыском ее не отыщешь; поднимать же переполох, допрашивая слуг — не лучшее дело. Нужно пробраться тайно, забрать девушку и вернуться в город. Долговязый юнец, прижимавший к груди бело-лиловый футляр, был одет как наследник кого-то из владетелей. Судя по тому, как он резво чесал по дороге, лошадь ему была не нужна. На спине льняного серо-сиреневого котарди гербовая вышивка: маяк и волна, — стало быть, это парень из Цвегерсов. Мальчишка бодро перебирал длинными журавлиными ногами, не замечая ничего и никого вокруг себя. Эмиль подождал, пока тот поравняется с деревом.
— Стойте-ка, юноша! Ощутив между лопаток острие кинжала, младой Цвегерс едва не подпрыгнул, но ограничился только коротким взвизгом и уронил письмо.
— Поднимите. Медленно. Теперь можете повернуться.
— Господ-дин Д-далорн? — заикаясь, пробормотал посланец. — Это в-вы?
— Это й-йа, — усмехнулся Эмиль. — Присаживайтесь-ка под этот добрый тенистый дуб. Побеседуем.
— К вам какой-то молодой господин!
— Ко мне? — Рене Алларэ нахмурился, потом и вовсе поднялся из-за стола, глядя на своего слугу. — И что значит — какой-то?
— Благородный человек. Незнакомый. Лет девятнадцать. У него письмо к вам, — отрапортовал Пьетро.
— Ко мне? — еще раз спросил Рене, недоумевая, откуда в придорожной харчевне на Алларском тракте взяться молодому человеку с письмом. Если бы он прибыл из замка, то Пьетро его узнал бы… Рене потер глаза, в которые с вечера словно песка насыпали: слишком яркий свет, пыль из-под копыт коней и какая-то дрянь, которой была набита подушка, сделали свое дело. Глаза слезились, а впереди был еще один день скачки.
Кажется, въехать в столицу, не привлекая к себе внимания, не удалось. Если уж некий незнакомый благородный человек девятнадцати лет от роду отыскал Рене Алларэ в нарочно выбранной заштатной харчевне, где останавливались лишь купцы победнее и бродячие торговцы, то следует признать: не вышло.
— На вас похож, господин! — невесть зачем сообщил слуга, так и мявшийся с другого края стола; может быть, решил, что у хозяина может найтись бастард девятнадцати лет от роду? Рене точно знал, что в семь лет никак не мог обзавестись отпрыском.
— Зови. Как ни удивительно, Пьетро не ошибся: вошедший следом за ним юнец действительно мог бы претендовать на родство с Рене, найди он способ избавиться от лишних семи-восьми лет. Впрочем, тогда бы получился двенадцатилетний мальчишка, и это было бы втройне удивительно: ему-то что делать на тракте между столицей и Убли? Юноша в пропыленном костюме явно с чужого плеча вежливо поклонился и положил на стол перед Рене свиток в серо-серебристом футляре. Алларэ взял его в руки, но открывать не стал. Вместо этого он старался разглядеть повнимательнее того, кто письмо привез. Кто бы это мог быть?
 
— Письмо от герцога Гоэллона?
— Нет, господин Алларэ. От его капитана охраны.
— Хм, а вы кто будете?
— Сорен Кесслер, сын владетеля Кесслера из Брулена.
— Ну и как вас из Брулена ко мне занесло? — Вытянувшийся струной, напряженный юнец не понравился Рене с первого взгляда: ему было нечего здесь делать, он был посторонним и сейчас было не время для подобных случайных гостей. Сын владетеля Кесслера вспыхнул до ушей, уже приоткрыл рот, чтобы ляпнуть какую-нибудь дерзкую глупость, но потом осекся. Склонил голову, сцепил ладони в затертых перчатках перед грудью.
— Ваша милость, прошу вас прочитать письмо. Рене нехотя раскрыл футляр, достал свиток с вытисненным на ткани гербом рода Гоэллонов, поднес его к лицу. Ровные буквы, выведенные твердой рукой, расплывались перед глазами, но суть была ясна: Кадоль, капитан охраны Руи Гоэллона, счел необходимым отправить подателя письма в полное распоряжение Рене Алларэ. Приписка в конце говорила о том, что за юношей установлена слежка, а потому желательно проявить к нему внимание. Алларэ швырнул свиток на стол и тихим шепотом выбранился. Слежка?! Только этого сейчас и не хватало! О чем думал гвардеец Гоэллона? Разумеется, не о том, что ставит под угрозу весь замысел Рене — откуда ему знать… Мальчишка так и стоял, склонив голову. Тонкие пальцы нещадно мяли перчатки, скручивали и почти что рвали несчастную лайку на части. Кто следит за этим юным нервическим созданием? Королевская тайная служба? С какой стати?
— Пьетро, кувшин горячего вина! — крикнул Рене, потом, с трудом подавив неприязнь и желание нагрубить, указал Кесслеру на стул. — Садитесь, у меня к вам много вопросов. У незваного гостя был такой вид, словно он рад бы схватиться за шпагу, но что-то заставляет его терпеть обращение Рене, и это казалось вдвойне подозрительным. Разумеется, гвардеец Гоэллона не отправит к Алларэ заведомого шпиона, но кто знает, какое представление ухитрился разыграть этот мальчишка перед Кадолем? С одной стороны, он явно был вспыльчивым и дерзким, такие не умеют прикидываться. С другой — вот, молчал же, и терпел. Ради чего? Через час, задав Кесслеру две сотни вопросов, Рене убедился, что все, изложенное бруленским юношей и достаточно связно, и достаточно глупо, чтобы походить на правду. Только походить, разумеется: недоверие осталось, но история Кесслера звучала вполне логично, если сделать поправку на его девятнадцать лет, из которых семнадцать прошли в тихом бруленском владении, где на молодого дурака, не слыхавшего ни об интриге, ни о тайне, не нашлось подходящего воспитателя. Реми, надо понимать, тоже не взял на себя труд объяснить своей очередной игрушке, что на свете, помимо старомодных рыцарских романов, существует еще и настоящая жизнь, в которой одинокие сопляки не могут освобождать заключенных из Шенноры, но зато могут доставить прорву неприятностей не только себе, но и всем окружающим. Если, конечно, вся эта история — правда, а не ловко и со знанием дела состряпанная провокация короля или его присных. Увы, у Реми не спросишь, так ли это; имеет ли пылкий бруленский юноша, якобы готовый пробежаться по углям босиком, чтобы спасти герцога Алларэ из тюрьмы, хоть какое-то к нему отношение…
— Я одного не понял, — глядя в упор на Кесслера, жадно хлебавшего вино, спросил Рене. — Какое вообще вам дело до моего брата? Вместо ответа нежданный гость поперхнулся и принялся кашлять так, словно пытался расстаться с легкими. Рене прищурился. Сначала ему показалось, что мальчишка притворяется и затягивает паузу, чтобы не отвечать. Потом пришлось все-таки встать и от души настучать его промеж лопаток: бруленец аж посинел, зашедшись в кашле.
— Сс-паси-бо, — выдохнул тот наконец.
— Пожалуйста. Но на вопрос вы не ответили.