Один в Берлине

Как только ему доложили по телефону, что на мебельной фабрике «Краузе и К°», в цеху, где трудится восемь десятков человек, обнаружены две открытки, он сразу понял: час пробил, Домовой наконец-то совершил долгожданную ошибку. И теперь будет схвачен!
Пять минут спустя он уже имел в своем распоряжении достаточно людей, чтобы взять под контроль всю фабричную территорию, и на «мерседесе», за рулем которого сидел лично обергруппенфюрер, помчался на фабрику.
Пралль упрямо твердил, что надо незамедлительно арестовать всех восемьдесят работяг, доставить в гестапо и допрашивать каждого до тех пор, пока не выяснится правда, но Эшерих сказал:
— Мне срочно требуется список всех работников цеха с их домашними адресами. Как скоро его могут предоставить?
— Через пять минут. А что делать с людьми? Через пять минут их смена заканчивается.
— В конце смены распорядитесь сказать им, чтобы продолжали работать. Причины объяснять не нужно. У всех дверей цеха поставить двойные посты. Никто не должен покидать помещение. Проследите, чтобы все было сделано по возможности без шума, не следует будоражить людей без нужды.
А когда появляется конторщик со списком, комиссар спрашивает:
— Автор открыток должен проживать на Ходовецки-, на Яблонски— или на Кристбургерштрассе. Кто из восьмидесяти живет там?
Они просматривают список: никто! Ни один!
Удача словно бы попыталась еще раз улыбнуться Отто Квангелю. Он работал с чужой сменой, его в списке не было.
Комиссар Эшерих выпятил нижнюю губу, сию же минуту втянул ее и раза два-три крепко прикусил усы, которые минутой раньше еще поглаживал. Он был совершенно уверен в своей правоте и теперь испытывал безмерное разочарование.
Но лишь жестоко кусал любимые усы, иных признаков разочарования не выказал и холодно произнес:
— Теперь разберем каждого работника персонально. Кто из вас, господа, может дать точные сведения? Вы начальник отдела кадров? Отлично, тогда начнем: Абекинг Герман… Что вам известно об этом человеке?
Дело тянулось бесконечно. Через час с четвертью они добрались только до буквы «К».
Обергруппенфюрер Пралль поминутно закуривал и сразу же тушил сигарету. Шепотом начинал разговор, но после одной-двух фраз обрывал. Пальцами по стеклу выстукивал марши. Потом вдруг выкрикнул:
— По-моему, все это глупости! Куда проще…
Комиссар Эшерих даже глаз не поднял. Страх перед начальником наконец-то отпустил. Он должен найти нужного человека, хотя понимал: неудача с адресами — серьезная помеха. Праллю, конечно, не терпится, но никакого массового допроса не будет.
— Дальше, пожалуйста!
— Кемпфер Ойген… это сменный мастер!
— Этот вне подозрений, простите великодушно. Нынче утром в девять он повредил руку на строгальном станке. Вместо него сегодня мастер Квангель…
— Тогда дальше: Крулль Отто…
— Еще раз прошу прощения: сменный мастер Квангель в вашем списке отсутствует, господин комиссар…
— Ну что вы все время мешаете! Долго нам еще тут сидеть? Квангель — старый осел, о нем даже говорить нечего!
Но Эшерих, в чьей душе опять затеплилась надежда, спрашивает:
— Где живет этот Квангель?
— Надо посмотреть, он ведь из другой смены.
— Так посмотрите же! И поживее! Я просил полный список!
— Конечно, сию минуту посмотрим. Но говорю вам, господин комиссар, этот Квангель фактически слабоумный старикан, который, кстати говоря, много лет работает у нас на фабрике. Мы насквозь его знаем…
Комиссар махнул рукой. Он знал, сколь часто заблуждаются люди, полагающие, будто они знают окружающих насквозь.
— Ну? — с напряженным интересом спросил он вернувшегося молодого конторщика. — Ну!
Молодой человек чуть ли не торжественно отвечал:
— Сменный мастер Квангель живет на Яблонскиштрассе, дом…
Эшерих вскочил. И с совершенно необычным для него волнением воскликнул:
— Это он! Наш Домовой!
А обергруппенфюрер Пралль рявкнул:
— Сюда мерзавца, живо! Уж мы ему покажем, ох покажем!
Всех охватило лихорадочное возбуждение.
— Квангель! Кто бы мог подумать, Квангель! Этот старый дурак — да быть такого не может! Но он первый нашел открытки! И немудрено, раз он сам же их подбросил! Но неужто он такой идиот, что сам себе расставил капкан? Квангель — не может быть!
 
И над всем этим рык Пралля:
— Сюда этого мерзавца! Он у нас попляшет!
Первым успокоился комиссар Эшерих.
— Можно вас на минуточку, господин обергруппенфюрер? Осмелюсь предложить для начала провести небольшой обыск в квартире этого Квангеля.
— Но зачем такие хлопоты, Эшерих? Этот тип, чего доброго, и сбежать может!
— Из клетки теперь никто не сбежит! А вдруг мы найдем в квартире явные улики, от которых не отопрешься? Это избавит нас от лишней работы! Сейчас самое время! Когда ни он, ни его семья еще знать не знают, что он у нас на подозрении…
— Все ж таки куда проще медленно, без спешки тянуть из мужика кишки, пока не признается. Впрочем, как хотите: давайте арестуем и жену! Но предупреждаю, Эшерих, если этот тип примется тут безобразничать, бросится в пилораму и все такое, вам опять не поздоровится! Я хочу увидеть, как этого малого повесят!
— И увидите! Я прикажу глаз не спускать с этого Квангеля. Работа продолжается, господа, пока мы не вернемся… думаю, примерно через час…
  
Глава 49
 
Арест Анны Квангель
 
После ухода Отто Квангеля Анна погрузилась в удрученные размышления, однако ненадолго: вскоре ее аж подбросило от испуга. Она ощупала одеяло, но открыток не нашла. Задумалась, но не могла припомнить, чтобы Отто брал открытки с собой. Нет, напротив, она была теперь совершенно уверена, что рассчитывала сама унести их из дома, завтра или послезавтра, — так они договорились.
Значит, открытки где-то в квартире. И она, то в жару, то в холодном поту, принимается за поиски. Всю квартиру вверх дном переворачивает, ищет в белье, залезает под кровать. Дышит тяжело, порой садится на край кровати, вконец обессиленная. Кутается в одеяло, глядит в пространство перед собой, забыв об открытках. Но тотчас стряхивает забытье и возобновляет поиски.
Так проходят часы, и вдруг — звонок в дверь. Она замирает. Звонок? Кто бы это мог быть? Кому она понадобилась?
Она снова тонет в горячечном забытьи, из которого ее выводит второй звонок. На сей раз долгий, пронзительный, требовательный. Вот уже и кулаками в дверь молотят. Кричат:
— Открывайте! Полиция! Открывайте немедленно!
Анна Квангель улыбается и с улыбкой ложится в постель, тщательно подоткнув одеяло. Пусть звонят и орут! Она болеет и открывать не обязана. Пусть приходят в другой раз или когда Отто будет дома. Она не откроет.
Снова звонки, крики, стук…
Вот кретины! Будто она из-за этого пойдет открывать! Да пропади они все пропадом!
В тяжелом жару она не думает ни о пропавших открытках, ни об опасности, которую означает этот визит полиции. Только радуется, что больна и потому может не открывать.
И вот они, разумеется, уже в комнате, пять не то шесть человек, — вызвали слесаря или отперли дверь отмычкой. Цепочку им резать не пришлось, из-за болезни она после ухода Отто не вставала и на цепочку не заперлась. Как назло сегодня, обычно-то у них всегда закрыто на цепочку.
— Ваше имя Анна Квангель? Жена сменного мастера Отто Квангеля?
— Да, сударь. Уже двадцать восемь лет.
— Почему не открывали на звонки и на стук?
— Я больна, сударь. Грипп у меня!
— Нечего тут комедию ломать! — орет толстяк в черном мундире. — Больная-притворнáя! Симулянтка!
Комиссар Эшерих жестом успокаивает начальника. Ребенку видно, что женщина вправду больна. И пожалуй, даже к лучшему, что больна: в горячке многие болтают лишнее. Его люди начинают обыскивать квартиру, а комиссар снова оборачивается к женщине. Берет ее горячую руку, участливо говорит:
— Госпожа Квангель, у меня для вас, к сожалению, неприятное известие…