"Фантастика 2023-116". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)
— Михаил Иванович, вы ведь профессор, умнейший человек. Вы ведь должны знать, как это — когда расстреляют. Ну, вы меня понимаете? Что я почувствую, когда меня не станет?
— Не знаю, Миша. И никто не знает. А тот, кто знает, рассказать нам не может.
— Жаль.
— Среди моих друзей есть ученый, который занимается проблемами человеческого мозга. Как-то он мне сказал, что, по его мнению, когда угасающий мозг прекращает свое существование, человеку кажется, будто он падает в бесконечность.
— Бесконечность… Слово-то какое. Это значит, что у нее нет конца? Ни длины, ни ширины? Странно как-то. Но что-то же у нее должно быть? Может, звук или запах? А может, вкус?
— Вы, Миша, поэт. Какой у бесконечности может быть вкус? Бесконечность — категория математическая, и такие критерии, как ощущения, чувства и вкус ей чужды.
— Жалко… Так было бы легче.
Миша присел на корточки, обхватил голову руками и задумался о том, как несправедливо устроена жизнь. Всего две недели назад у него было многое: жена с дочкой, своя квартира, пусть даже в закрытом гарнизоне, сытая служба и уважение окружающих. Были и тянущие за горизонт мечты. Не было только мозгов и интуиции. Вернее, они были, но заплыли жирком. Теперь мозги проснулись, но исчезло все остальное.
Прервала его раздумья заскрипевшая заслонка глазка. Кто-то из коридора не мигая уставился на согнувшегося в углу профессора.
«Жаль, нет карандаша! — подумал Миша. — А может, пальцем?»
Дверь открылась. На пороге стоял офицер в отутюженной серой форме, с железным крестом на левом нагрудном кармане. Не обращая внимания на Мишу, он долго разглядывал Михаила Ивановича, затем качнул головой, и в камеру ввалился выливший им ведро воды солдат. Взяв за руку профессора, он толкнул его к выходу. Замешкавшегося начпрода немец схватил за ворот и тоже вышвырнул в коридор.
— Сволочь, — прошипел Миша. — Будь у меня сейчас «Макаров»! Да что «Макаров», была бы хоть вилка за пазухой, я тебе загнал бы ее в ухмыляющуюся рожу!
Подталкиваемый в спину, он побрел к распахнутой на улицу двери. На стене в коридоре висело квадратное зеркало. Миша посмотрел на свое осунувшееся лицо и тяжело вздохнул:
— Мишка, Мишка, где твоя улыбка? Михаил Иванович, нас ведут расстреливать?
— Не знаю, Миша. Как мне тебя жаль, я-то уже жизнь прожил, а ты молодой совсем.
— Значит, все-таки думаете, что расстреляют. Поверьте, мне не страшно. Обидно очень. Хочется какую-нибудь им гадость сделать. Может, вцепиться в горло этому наглаженному павлину?
— Не дурите, Миша. Тогда вас забьют сапогами, а так хоть сразу.
Миша вышел на крыльцо и замер.
«Утро какое тихое, — подумал он. — Выстрелы далеко будут слышны. Жаль, наши не услышат. На миру, как говорится, и расстрел не страшен. Где они сейчас?»
— Миша, вы, когда нас к стене приставят, глаза закройте, — остановился рядом Михаил Иванович. — Так легче будет. Я знаю, я видел. Кто закрывал глаза, те как-то достойно уходили, а кто смотрел, не выдерживали, падали на колени, просили о пощаде. А их просить бесполезно.
— От меня не дождутся.
Солдат толкнул профессора в спину и, к удивлению Миши, повел не к забору, а втолкнул в открытый фургон грузовика.
Не хотят потом с телами возиться, — догадался Миша. — Вывезут куда-нибудь в карьер и там…
Перед ним остановился разутюженный офицер. Он внимательно осмотрел незнакомую форму, пуговицы на карманах с двуглавыми орлами, остроносые морские туфли.
«А может, все же броситься и вцепиться ему в горло зубами? — мелькнула в голове лихая идея. — Все равно ведь конец один будет. Вдруг успею какую-нибудь артерию перекусить? А нет — так хоть в кошмарах его мучить буду. Хотя такому, наверное, кошмары не снятся. Док говорил, мне не хватает адреналина? Так вот он! Гребу теперь ведрами!»
Офицер небрежно махнул перчаткой, и Мишу втолкнули в фургон к профессору. Следом влезли четверо солдат с автоматами, и дверь закрылась. Напротив сел немец, поливавший им пол в камере. Теперь Миша смог его рассмотреть как следует. Здоровенная горилла в сапогах не меньше сорок шестого размера. Голова с широкими скулами едва умещалась в каске. Но удивило не это. Немец весь был обвешан оружием. Ни дать, ни взять — Рэмбо фашистского разлива. Помимо «шмайсера» на груди и кобуры с пистолетом, у него на поясе еще висели подсумок, забитый магазинами, и тяжелая граната, с которой был свинчен предохранительный колпачок, — наружу выглядывало керамическое кольцо на шнурке. Из кармана высовывался кастет с шипами, а из-за голенища сапога торчала рукоятка ножа с серебристым орлом. Миша не удержался, чтобы не рассмеяться.
— Ты как под Сталинград собрался, — сказал он по-русски.
Немец недоуменно оглянулся, не понимая, к кому обращается пленный.
— Я тебе говорю! Езжай под Сталинград! Там тебе быстро понты с ушей стряхнут.
Немец, злобно сверкнув глазами, опустил автомат и сжал перед Мишиным носом громадный кулак.
— Schweigen! — выдохнул он ему в лицо.
— Миша, прошу вас, помолчите, — взмолился профессор. — Не дразните их, а то вас побьют!
— Вы прямо, как этот немец. Он мне тоже предлагает заткнуться.
Машина натужно ревела двигателем, взбираясь в гору. Фургон немилосердно раскачивался, отчего приходилось цепляться за деревянную скамейку руками.
У Миши даже мелькнула бредовая идея — вдруг мы сейчас перевернемся! Только бы на сторону ухмыляющегося немца! Миша навалился бы на него сверху. Им ведь даже руки не связали, унизительно демонстрируя их безобидность. Вот бы я ему сначала коленом ниже пояса! А потом его же ножом!
От таких мыслей он снова не удержался и, рассмеявшись, посмотрел Рэмбо в глаза. Немец насупился и потянулся в карман за кастетом.
Приложившись лбом в свисающее сверху зеркало, Курт Гайслер снял фуражку и неприязненно посмотрел на водителя.
— Что стало с дорогой? Когда я был здесь начальником полиции, арестованные мостили ее гравием.
— Господин штурмбаннфюрер, гравий смыли дожди. А арестованных у нас почти не бывает.
— Ничего не может ваш Мольтке! Еще мечтает о Берлине. Пусть радуется, если я его не отправлю набираться опыта на Восточный фронт.
— Наш шарфюрер в прошлом был преподавателем в полицейской школе, — попытался оправдать своего шефа водитель. — Жесткости ему и впрямь не хватает.
— Вот и поедет набираться ее в России. Стой!
Гайслер почувствовал, как в душе у него шевельнулось недоброе предчувствие. Автомобиль, качнувшись, послушно замер у развилки.
— Кажется, эта дорога ведет через морскую базу?
— Так точно, господин штурмбаннфюрер. За виноградным полем гавань моряков. Мы проедем рядом и выедем на асфальтированную дорогу до самого аэродрома.
— А эта тропа направо? Ее раньше не было.
— Ее протоптали недавно. Так ближе в город.
— По ней мы доберемся до аэродрома?
— Так точно, но так гораздо длиннее, и не дорога это, а одно мученье. Можем и застрять.
Гайслер задумался. Опять эти моряки. Могли ведь уже очухаться после ночного визита гестапо? А увидев его, так еще выкинут какой-нибудь номер. Не поэтому ли проснулась дремавшая интуиция? За годы службы в гестапо он понял: хороший офицер службы безопасности должен быть хорошим волком. И, как матерый хищник, чувствовать волчьи капканы. Но чтобы быть прекрасным служакой, этого мало. Нужно еще быть отличной ищейкой, чтобы чувствовать и волка, и поставленные на него капканы.
Гайслер посмотрел на теряющуюся среди виноградников укатанную дорогу, затем на уходящую в сторону тропу и, доверяя собственному чутью, скомандовал:
— Давай направо, через город!
Водитель удивленно посмотрел на штурмбаннфюрера и послушно развернул баранку. На аэродром они приехали без происшествий, и, увидев на поле ожидавший его транспортный Ю-52, Гайслер облегченно вздохнул. Тревога, впрочем, его не покидала, но это от усталости, решил Курт. До Берлина пять часов лету, отдохну, и все пройдет. Он свою работу сделал на отлично, теперь можно подумать и о лаврах.