Убийство в лунном свете (ЛП)

— Что значит — актёрство?
— Самое настоящее. По большей части — шекспировские роли, а так — всё пробует понемножку.
— Как, сам по себе? В одиночку? Или тут имеется любительская труппа, в которой он играет?
— Будь здесь таковая, уж он бы от неё не отстал, но здесь таковой нет. Хотел он основать одну в Тремонте лет десять назад, но ничего не добился и бросил затею. Теперь вот подвизается в одиночку.
— Не думаю, — проговорил я, — что это хуже, чем моё собственное увлечение. Я вот на тромбоне играю.
— Как-то я пробовал дуть на горне, ещё в школе, но, кажется, у меня ничего не вышло. Не мог правильно отсчитывать такты. В общем, теперь Стив слушает самого себя. В записи. Нет, кроме шуток, он наговорил целую сцену из «Гамлета», на разные голоса, и сам же прослушивает. Кроме женских ролей; я не слыхал ещё, чтобы он и тут пытался. Вот запишет на проволочный самописец целый диалог — скажем, между Гамлетом и Полонием. А потом изучает. Ты только не говори ему, что я тебе рассказал. Не нужно было. Сказал же, что слишком много выпил; хотел дать обратный ход многому из того, что наговорил, а в результате наболтал ещё больше.
Я рассмеялся.
— Ну, в свой отчёт я этого вносить не стану, даже при личной беседе не передам Жюстине. И потом, мне кажется, что это всё же лучше, чем собирать марки. И этот проволочный самописец меня умиляет. Будь мой тромбон со мной, а не дома в Чикаго, чёрт меня подери, если бы я не попросил Эмори и меня записать, чтобы послушать, как я дую. Правда, мне пришлось бы тогда открыть ему, что это вы мне рассказали, и… впрочем, тромбона со мной всё равно сейчас нет.
— Что ты, что ты — Стив же поймёт это буквально, — отозвался Рэнди. — Насчёт самописца и всего прочего. Ведь он даже гримируется для своих ролей. У него целый гардероб костюмов и гримёрный столик, весь заставленный баночками с макияжем, париками да бородами. Не говоря уж о зеркале в человеческий рост.
Это было нечто новенькое. Тут речь шла о чём-то большем, чем просто увлечение. Не переступил ли Эмори и впрямь той черты, за которой его можно было назвать свихнувшимся?
Я попытался представить самого себя за таким гримёрным столиком и не смог. Не укладывалось в голове, даже при моём собственном увлечении музыкой. Я ещё мог бы выпендриваться, словно даю сольный концерт в Карнеги-холле, но разве стал бы приобретать фрак, чтобы только в одиночестве напялить его у себя в комнате ради полноты картины? Правда, это не то же самое; костюм является гораздо более значимой частью актёрской игры, чем при выступлении музыканта.
— Ну а вы на чём сдвинулись? — спросил я Рэнди. — Глотки местным жителям не перегрызаете?
Он издал негромкий смешок.
— Со мной не так худо, но хуже, чем с Эмори. Ты и сам это выразил. Я собираю марки. — При этих словах Рэнди открыл дверцу со своей стороны и вылез из машины. — А теперь — баиньки. Спасибо, что подвёз.
— Мы увидимся, до того как я уеду?
— Ну, да; скорее всего, и я буду дома, когда ты завтра вечером приедешь навестить Стива. Так что пока.
Я глядел, как он поднимается на крыльцо и исчезает за дверью, и гадал, что он на самом деле пытался предпринять — защитить Эмори или предупредить меня. Но ни того, ни другого нельзя было установить точно, оставалось лишь строить предположения. Я вывел «кадиллак» на дорогу и повёл его назад в город. Когда я прибыл в гостиницу, никаких сообщений для меня там не было (да я и не ждал), а потому оставалось отправляться на боковую.
Был уже второй час; заснуть следовало немедленно. День выдался напряжённый, и это всего лишь после нескольких часов сна прошлой ночью в Чикаго. И всё же события этого напряжённого дня не шли у меня из головы, как и дня, ему предшествовавшего; мне ясно виделось, что в порученном мной деле ничего существенного я не достиг и ни к чему не пришёл.
Не было ни малейшей мысли по поводу того, что мне сообщить Жюстине Хаберман. Потребуй она от меня дать ей отчёт немедленно, я бы вывалил на неё лишь кашу из недоваренных идей — пусть, значит, сама в них разбирается. Осрамил я агентство Старлока, а также дядюшку Эма, который замолвил там за меня словечко.
 
На что я потратил это время! Ублажал собственное эго, после того как шериф на него покусился. Девушку кадрил. Впутался в дело об убийстве, которое не имеет никакого отношения к моему заданию, и, что хуже всего, не справился с последним. Только и делал, что строил предположения — спятили или не спятили Эмори, Рэнди и ещё полгорода, да подыскивал самого подходящего из них на роль психбольного.
На деле же таковым был не кто иной как Эд Хантер. Не потому, что я напортачил с этим убийством; меня ведь с трупом не провели. Но увлекшись своим следствием, я позабыл о главном пункте, цели своей поездки. Я ведь уже поговорил и с Эмори и даже с Рэнди Барнеттом, но об этом пункте даже не упомянул. А ведь Жюстина желала знать не о том, засёк ли Эмори на своей аппаратуре Марс, Юпитер, или Плеяды; её интересовало, сможет ли она вложить и вернуть свои деньги на Земле. А я расспрашивал чёрт знает о чём и выслушивал чёрт знает о чём, совершенно не озаботившись задать вопрос, для чего вообще была разработана вся эта аппаратура, что она может такого, чего не может обычный радиоаппарат с амплитудной либо с частотной модуляцией. Забыл, понимаете ли, спросить, захочется ли кому-нибудь купить её, коли уж она не откажется работать выполненная в натуральную величину, раз уж Рэнди поведал, что в настоящий момент это всего лишь уменьшенная копия, и за сколько.
А ведь дядюшка Эм именно это и втолковывал мне, напутствуя перед вояжем в Тремонт. «Главное, мой мальчик, это задавать вопросы! Вся штука заключается в том, чтобы знать, о чём спрашивать! Правильно поставить вопрос — значит уже получить половину ответа!» Я ещё тогда ответил — отлично сказано; при этом он усмехнулся и объяснил, что кто-то сказал это до него; ему казалось, то был Платон.
Хорошо же; этот вопрос будет моим первым пунктом в имеющем состояться завтра вечером разговоре с Эмори. И задам я его ещё до того, как мы вновь отправимся слушать радиопозывные четвёртой луны Юпитера.
На этом месте я заснул; мне снились сны, но даже во сне мне не могло привидеться, что лицо у меня может вдруг оказаться вымазанным в крови; это означало, что никакой я не пророк.
И следователь из меня никудышный, иначе бы я догадался о том же, о чём догадался Рэнди Барнетт в связи с убийством Фоули Армстронга. Ибо догадка Рэнди была верной.
  
Глава 12
 
Разбудить меня я просил в восемь, и в назначенный час телефонный звонок выдернул меня из постели и оторвал от грёз о Молли Кингмэн. Я сказал в трубку: «О’кей, спасибо», — а затем сел и попытался вернуться к своим фантазиям. Ничего, конечно, не вышло. Новые фантазии родить я мог, старые же улетучились.
В разгар таких попыток телефон зазвонил вновь; на этот раз в трубке раздался голос шерифа Кингмэна.
— Хантер? Разбирательство в десять. В морге Смитсона; это по Мэйн-стрит, один квартал к востоку от Тремонт-Хауса.
— Добро, — ответил я. — Буду.
— Слушай, мне нужно тебя проинструктировать. Сможешь придти ко мне в контору в девять-тридцать?
— А я выйду оттуда неповреждённым?
Шутка не удалась; шериф только заворчал в ответ. Я поторопился заверить: «Ладно, ладно, буду». Шериф повесил трубку, не удосужившись дальнейшими репликами.
Одевшись, я спустился в ресторан. За завтраком мне пришло в голову вот что: поскольку разбирательство состоится утром, я смогу поговорить с Эмори ещё до наступления вечера, а вечером встретиться с ним вторично — надо же было ещё раз послушать этот сигнал с… в общем, оттуда, откуда он идёт.
А потому по окончании завтрака я позвонил Эмори.
— Сожалею, Эд, — ответил Стивен. — Мне нужно съездить в Джольет приобрести кое-какое оборудование. Отправлюсь через часок-другой, а вот вернусь только к вечеру. И Рэнди с собой заберу — помогать его загружать.
— Ладно, мистер Эмори, — ответил я. — Я просто подумал, не будете ли вы свободны. Увидимся в девять вечера.