Кремлевские звезды (СИ)
Я беру её за руку и завожу в комнату. Тюлевая штора тянется за нами следом, подхваченная лёгким порывом тёплого и влажного ветерка. Сердце стучит так, будто это не её, а мой первый раз.
Я завожу руку ей за спину, провожу по гладкой скользящей ткани и неспеша расстёгиваю мягкую нейлоновую молнию. А потом сдвигаю с плеч широкие бретели платья. Ткань, на мгновенье задержавшись, плавно, с лёгким шорохом соскальзывает к её ногам и Наташка вздрагивает и, подняв голову, смотрит на меня, а я не могу оторвать взгляда от её тела. Она стоит передо мной совершенно нагая, и луна превращает её в чудесную ламию, полную неутолённой страсти.
Я протягиваю руку и почти прикасаюсь к ней, но в этот момент раздаётся стук в дверь…
Сияй, сумасшедший бриллиант…
18. Абхазский лось
Да твою ж дивизию! И кто это может быть в такое время? Санаторская полиция нравов? Или братва решила нагрянуть? Такой момент собаки испортили! Могут проверять, конечно, не происходит ли чего-то аморально-аномального. Представляю блюстителей, от них не откупишься, придётся в другой номер убираться. Тьфу…
— Быстро под одеяло! — шёпотом командую я Наташке, а сам потихоньку подкрадываюсь к двери и прислушиваюсь.
Там тихо, ничего не слышно. Через некоторое время стук раздаётся снова. Не напористый, а тихий и деликатный. Ёлки. Ну, ладно… Жалко, что в нашей санаторской природе ещё не появились таблички с надписью «не беспокоить»…
Я подставляю ногу, чтобы нельзя было ворваться и приоткрываю дверь. На ширину ладони. Чуть-чуть. Аккуратно выглядываю. Никто не ломится, не врывается, не пытается взять мою крепость штурмом. В коридоре стоит девушка с корзиной.
— Извините за беспокойство, вам передать просили.
— А вы кто? — спрашиваю я.
— Дежурная. Ночная.
— А просил кто?
— Просили молодые люди. Подъехали и попросили передать.
— А до утра не ждёт?
— Извините. Попросили сейчас.
Хм…
Я приоткрываю дверь, ожидая подвоха, но ничего не происходит. Девушка приближается и подаёт мне корзину. Я, на всякий случай, продолжаю придерживать дверь, хоть и убираю ногу чуть в сторону.
— Они ещё просили передать, что просят прощения. И хотят, чтобы вы хорошо у нас отдохнули. Утром сами придут.
Сто лет они мне здесь нужны. Ладно. Я принимаю корзину и закрываю дверь.
— Кто это был? — спрашивает Наташка.
— Дежурная. Принесла нам что-то. Кажется, подарок для новобрачных.
Наташка прыскает.
— Так, что тут у нас… Ага, смотри бутылка, вино наверное. И фрукты. О, дыня, виноград и инжир.
Я рассматриваю это всё в лунном свете, отчего предметы кажутся покрытыми серебром. Бутылка не магазинная, похоже, домашнее. Выдёргиваю пробку и вдыхаю.
— Хм… пахнет неплохо.
Беру стакан, стоящий рядом с графином на столике и наливаю в него немного тёмной густой жидкости. Распространяется густой аромат. Пряный, дерзкий, ягодный, с нотами ванили и сушёных фруктов.
— Так пахнет страсть, — усмехаюсь я и делаю глоток. — Ммм… Попробуй.
Вино разливается по нёбу тёплой гладкой волной. Я чувствую в нём сладость юности и соль моря. Оно объёмное, невероятно танинное, вяжущее и пряное, с энергичным животным пульсом.
— Я же не пью, — мотает головой Наташка.
Она сидит в постели, прижавшись спиной к прохладной полированной спинке и придерживает рукой простыню, прикрывая грудь. Я сажусь рядом и протягиваю ей бокал.
— Я тоже не пью, — улыбаюсь я, — ты просто попробуй. Такая ночь… сегодня мы вполне можем позволить себе что-нибудь сумасшедшее. Как думаешь?
Она протягивает руку и берёт стакан. Подносит к носу, вдыхает и делает глоток. Я пододвигаюсь к ней и целую. И чувствую вкус вина, соединяющего нас, и энергию животной страсти. О, да, я её очень хорошо чувствую.
Я забираю у неё стакан и ставлю на тумбочку, а потом начинаю расстёгивать рубашку. Она неотрывно смотрит на меня, ловя каждое движение. Протягиваю руку и легко тяну простыню. Она не сопротивляется и так же легко выпускает её, снова обнажаясь передо мной.
Мы сидим близко-близко. Она тянется ко мне и стаскивает рубашку с моих плеч, а потом прижимается, и я чувствую её кожу. Я касаюсь губами её шеи, и она дрожит и делает глубокий вздох.
Её кожа такая гладкая и нежная, такая тёплая и благоуханная. Я целую шею, ключицы, плечи и внутренние сгибы локтей. Целую её дрожащую взволнованную грудь и мой язык ощущает упругую вишнёвую твёрдость. От моих прикосновений кожа вокруг вишенок собирается в тугие складочки и по Наташкиному телу пробегают мурашки.
Они как искры проскакивают между нами, там где соприкасаются тела, оставляя невидимые ожоги, как вечное напоминание об этой ночи.
Наташка вздыхает и прикусывает губу, словно испугавшись своего вздоха. Я ловлю её дыхание и вглядываюсь в глаза, отражающиеся в лунном свете. В них горит огонь. И этот огонь обжигает настолько, что я теряю голову.
Я стаскиваю брюки. Она замирает, подаваясь назад, но не отводит взгляда. Жадно вглядывается в мой силуэт, покрывающийся лунным оловом, и, мне кажется, я различаю, как трепещут её ноздри предчувствуя кровавую жертву животному вырывающемуся из тьмы.
Не бойся, я буду нежен.
И я действую нежно, и заставляю её забыть о страхе и расплавиться, превращаясь в горячую смолу, в мёд. Наши тела сплетаются. Её чувства опаляются неведомой новизной и она отдаётся этому мощному новому вихрю без остатка.
Она хрипит и стонет в моих объятиях, она кусает губы и мои плечи, заставляя снова и снова забывать предыдущие жизни. Она прижимает меня к себе, пытаясь слиться, сплавиться, спрессоваться со мной в один неразделимый кусок плоти, в зверя с двумя головами.
Её запах опьяняет меня, линии её тела, её объятия, её требовательное нетерпение, вкус всё это сводит меня с ума, и… И я уже не могу контролировать себя. Наверное, я сейчас снова умру и, может быть превращусь ещё в кого-нибудь, но буду всегда вспоминать эту ночь, если мне не отшибёт мозги и если они не взорвутся прямо сейчас.
— Да, Егор, да… — низким чужим голосом твердит она, как мантру, как заклинание, как приказ, и я даю ей такое «да», такое, что она задыхается, раскидывая волосы по постели и крепко обхватывает меня руками и ногами. Как детёныш обезьяны.
Я вдавливаю, вжимаю и вбиваю её в кровать, сошедшую с ума от такой буйной нежности.
— Да… Егор… да-а-а-а… — тихонько воет Наташка.
А потом она вдруг начинает дрожать и вибрировать. Она зажимает рот обеими руками, зажмуривает глаза и содрогается, впадая в неистовство. И я заражаюсь от неё этой нестерпимо сладостной дрожью и, возможно, где-то далеко в ЦЕРНе в этот момент вдруг останавливаются все токамаки, ускорители и макеты коллайдеров.
Утро кажется чудесным. За окном светит солнце, сквозь лёгкие шторы идёт свежий морской воздух. Я лежу в мягкой постели с моей возлюбленной и… И она, вообще-то не спит. Она лежит на боку и смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, Наташка смущённо улыбается и утыкается лицом в подушку.
Не могу удержаться, чтобы не подтянуть её к себе и не начать целовать. Кажется, я достиг точки, в которой хотел бы остаться надолго, если не навсегда, ничего не меняя. Как бы это было чудесно, но друзья из ЦЕРНа и Курчатовского института, похоже, сегодня ночью не воспользовались нашей помощью и не смогли остановить это, как бы помягче выразиться, неукротимое время.
А жаль…
Наташка разглядывает мой шрам, касается его кончиками пальцев, а потом целует. А я срываю с неё простыню и бессовестно разглядываю. Она сначала смущается, а потом делает то же самое, стягивая со смехом покровы и с моих собственных чресл. И мне приходится, невольно конечно, демонстрировать скрытые силы природы, невиданные ею до этого времени.
— Ты как? — спрашиваю я её. — Не больно тебе?
Сегодня придётся сделать перерыв.
А жаль…
Она мотает головой:
— Нет, мне так здорово никогда не было… Держи меня за руку, пожалуйста, а то я могу взлететь от счастья.