Одна в мужской компании

Мы прошлись мимо роскошных магазинов, занимавших большую часть пространства вокруг площади, и задержались перед арочными бронзовыми окнами Cartier. Под золотым предвечерним солнцем драгоценности на витрине так и сверкали, и я залюбовалась одним гарнитуром: серьги, ожерелье и браслет, инкрустированные геометрическим узором из бриллиантов, рубинов, сапфиров и изумрудов. Они были прекрасны, идеальны, и, любуясь ими, я почти забыла о недавней обиде.
— Эти украшения не могут сравниться в красоте с тобой, ханси. С тобой ничто не может сравниться, — сказал Фриц, обнимая меня за плечи.
Разговор вновь зашел о нашей свадьбе: по дороге Фриц принялся излагать свои планы о том, как он намерен организовать праздничный обед после церемонии. Все, что касалось торжества, он решал единолично, безапелляционно указывая на каждую деталь: цветы, платье, музыку, ресторан, еду, список гостей — во всех подробностях, будто сценограф или режиссер. Единственное, о чем Фриц пока ни слова не сказал, — это сама церемония, и я предполагала, что до этого дело еще дойдет. Дома, наедине, мама поначалу недовольно бормотала вполголоса что-то о «неуместном» рвении жениха, взявшегося организовывать свадьбу вместо невесты. Но, проведя больше времени с Фрицем и увидев, с какой почти маниакальной серьезностью он относится к этому событию, она перестала жаловаться. Теперь она не только сама не осмеливалась возражать, но и меня от этого предостерегала.
Единственной частью плана, по поводу которой я все же вставила свое слово, был список гостей. Фриц настаивал на том, чтобы пригласить не только представителей высшего общества, вроде датского принца Густава, баварского принца Альбрехта и греческого принца Николая, но и ведущих политических деятелей, включая канцлеров Энгельберта Дольфуса и Курта фон Шушнига. Мои запросы были скромными. Я хотела пригласить каких-нибудь пять-шесть подруг и друзей из театра и нескольких родственников с папиной и маминой стороны, однако Фриц и в этом мне отказал. Он беспокоился, что места для гостей не хватит. Фриц выбрал для свадебного обеда «Гранд-отель Вены» на Кернтнер Ринг, а там в самом большом зале можно было разместить не больше двухсот человек. Одних только гостей Фрица у нас набиралось уже как раз почти две сотни.
По дороге я спросила, нельзя ли пригласить хотя бы моего театрального наставника, известного режиссера и продюсера Макса Рейнхардта, но Фриц невпопад перебил меня:
— Что ты думаешь о Карлскирхе? Ты ее хорошо знаешь?
Что это ему вдруг пришло в голову спрашивать меня об одном из самых известных венских зданий, фантастическом барочном храме с огромным, крытым медью куполом и двумя колоннами по бокам? Какое отношение это имеет к моей просьбе внести Макса в список приглашенных? Может, она вместительнее других, и туда можно пригласить больше гостей? Но нет, не может быть. Это же христианская церковь.
— Ну конечно, Фриц. — Я изо всех сил пыталась скрыть раздражение, надеясь, что он все же согласится расширить список. — Нельзя же жить в Вене и не знать Карлскирхе. Она сразу бросается в глаза, когда смотришь на силуэт города на горизонте. — Я едва заметно покачала головой и, помолчав немного, снова заговорила о списке. — Неужели у нас не найдется места для Макса? А как же мои тетя и дядя? Папа расстроится, если его брата с семьей не будет на свадьбе.
— Хеди, я спросил о Карлскирхе не просто так и не для того, чтобы обсуждать список гостей. Я хочу знать, хочется ли тебе провести церемонию там, — резко оборвал меня Фриц.
В Карлскирхе? Мне? Может быть, он не знает, что мы евреи? Мы с ним никогда не говорили о религии, ни о его, ни о моей. Ни разу. Я просто думала, он и сам догадается — я же из Дёблинга, как недавно напомнил мне папа.
— Я не христианка, Фриц, — осторожно сказала я. — Я не религиозна, но я из еврейской семьи.
В его лице ничего не дрогнуло.
— Я так и предполагал, Хеди. Но это не помешает нам пожениться в Карлскирхе. Мой отец в свое время перешел из иудаизма в католицизм только для того, чтобы жениться на моей матери. Я могу устроить для тебя быстрый переход в христианскую веру, и все будет улажено. — Он произнес это с такой легкостью, будто поменять иудаизм на христианство было так же просто, как выбрать рыбу вместо говядины. И это был первый раз, когда он заговорил при мне о религиозной истории своей семьи.
 
Стать христианкой? Моя семья не была религиозной, однако крещение — серьезный шаг. Что скажет на это папа? Я знала, как он боится за меня и за всю нашу семью в современном политическом климате и как хочет, чтобы этот брак стал для меня защитой. Но одобрит ли он такую крайнюю меру?
Может быть, мы сумеем как-нибудь договориться так, чтобы обойтись без смены религии? Я постаралась тщательно подобрать слова.
— А нет ли у тебя на примете какого-нибудь другого места для нашей свадьбы? Может, какой-нибудь из твоих домов? Например, замок Шварценау? Или твоя венская квартира — это ведь недалеко от «Гранд-отеля», где будет обед?
Глаза у него сузились, а челюсти сжались так, как сжимались при мне только в разговорах с теми безымянными деловыми знакомыми, что подходили засвидетельствовать ему свое почтение в ресторане, да еще в тот раз, когда я заговорила о его детстве.
— Карлскирхе — это место, где женятся люди из высшего общества, и я намерен отпраздновать нашу свадьбу на должном уровне. Кроме того, мне не пристало иметь жену-еврейку. Учитывая дела, которые я буду вести в ближайшие месяцы. — Он кивнул с видом человека, принявшего решение. — Да, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что мы должны обвенчаться в Карлскирхе.
Я замедлила шаги. Папа хотел для меня безопасности, и этот брак должен мне ее обеспечить, но теперь оказывается, что для этого нужно поменять религию. Что мне еще остается, если я не хочу подвергать риску свою семью и себя саму? К тому же, уговаривала я себя, я все равно почти никак не связана с религиозным наследием моих предков. Мое еврейство всегда было лишь легкой тенью, и крещение тут ничего не изменит. Теперь уже поздно сворачивать с пути — слишком далеко я зашла.
Я сжала руку Фрица и ускорила шаги, чтобы подстроиться под его походку. Стараясь говорить легким и веселым тоном, ответила:
— Конечно. Карлскирхе так Карлскирхе.
В тот вечер, после ужина в ресторане Laperouse, отмеченном звездой Мишлен, я вернулась в свой гостиничный номер и обнаружила у себя на кровати большую коробку, завернутую в ярко-красную бумагу и перевязанную белой шелковой лентой. Под лентой торчал белый конверт. Я вынула его, открыла и прочла лежавшую внутри записку без подписи: «Моей невесте к свадебному наряду».
Сняв плотную оберточную бумагу, я увидела внутри бархатную коробку с надписью Cartier. Я медленно приподняла крышку. Передо мной был тот самый гарнитур, которым я любовалась в витрине магазина. Серьги, ожерелье и браслет мерцали в свете низко висящей люстры гостиничного номера, и мне не верилось, что все это царское великолепие алмазов, рубинов, сапфиров и изумрудов принадлежит мне. Но чем дольше я смотрела на них, тем явственнее становилась мысль — а не слишком ли дешево Фриц отделался?
Разве не ничтожна цена этих украшений по сравнению с теми жертвами, которые они должны были вознаградить? Сначала моя актерская карьера, а теперь наследие предков? Как ни слабо я была связана с религией моей семьи, все же это была очень серьезная уступка.
Зазвучала музыка. Фриц устроил так, чтобы перед моим выходом лучшие музыканты Венского симфонического оркестра играли оркестровые версии моих любимых произведений. Я улыбнулась, услышав мелодию Night and Day Коула Портера, и вдруг меня охватила паника, и на ладонях выступил пот.
Глубоко вздохнув, я взяла папу под руку и приготовилась идти по проходу между рядами. Но прежде чем мы вышли из часовни и ступили на красную ковровую дорожку Карлскирхе, папа прошептал:
— Хеди, с этим человеком нельзя обращаться, как ты привыкла себя вести со всеми этими молодыми людьми. Когда он тебе надоест, когда он тебя разозлит, с ним нельзя будет обойтись так, как с твоими прежними кавалерами. Ставки слишком высоки. Ты понимаешь, дочка?